Шрифт:
Навои кратко рассказал о своих огорчениях в связи с беспорядками и несправедливостью, творящимися в государстве.
— Мы видим цветы вашей любви к народу, — мягко сказал Джами. — Дайте же народу и родине ее обильные плоды. Обо всех затруднениях следует говорить султану.
Двух поэтов, несмотря на разницу в возрасте, связывала неразрывная дружба. Навои с детства питал глубокую любовь к Джами за его безбрежные знания, сверкающие стихи и чистое, благородное сердце; он уважал его как духовного наставника. Джами тоже любил Навои.
Веками поэты считали тюркский язык сухой, поросшей колючками пустыней. Джами, сам писавший по-персидски, отдавал должное стихотворцу, который сумел создать на тюркском языке дивные цветники и целыми охапками собирать с них свежие яркие цветы. Он восхищался Навои, который непреклонно шел по тернистому пути, объединяя в себе множество дарований, и гордился его дружбой.
По обыкновению завязалась оживленная беседа; говорили о суфизме. [77] Джами не только глубоко знал эту философию, — его жизнь была ярким утверждением теорий суфизма. Беседа поэтов текла живо и красочно.
77
Суфизм — философское учение, проповедующее мистический пантеизм. Слово «суфий» происходит от «суф»—шерсть Название объясняется тем, что приверженцы этого учения носили грубую шерстяную одежду.
Навои предложил Джами написать книгу об известных суфийских шейхах, — их жизни, убеждениях, идеях и сложившихся о них легендах. Джами сказал, что такое желание у него возникло давно и что поддержка и помощь Навои позволяют ему написать такую «книгу. Навои обрадовался. Как только это произведение будет докончено, его немедленно надо перевести с персидского Языка на тюркский. Собеседники долго говорили о задуманной книге. Навои взглянул на молодую высокую чинару, росшую на дворе, против окошка. Вечерело. Он попросил разрешения удалиться. Джами протянул руку В верхней полке и снял с нее большую книгу. Он вынул один из заложенных в нее узких листов бумаги и, улыбаясь, сказал:
— Эмир, вы добыли из глубины моря вашего сердца бесценную жемчужину. Она пользуется в народе большой славой. Мы тоже изучили ее и попытались написать кое-что в этом же роде. Посмотрите, быть может, понравится, — и он протянул лист Навои.
Поэт пробежал глазами строчки. Это было персидское стихотворение, написанное Джами в том же размере, с той же рифмой и редифом, как и газель Навои, начинавшаяся словами:
Ах, если б не внесла ты в мир красу, всех роз нежней!
Навои взволнованно, громким голосом прочитал газель и посмотрел в мудрые глаза старца, как всегда спокойно сиявшие из-под нависших бровей.
— Ходят слухи, будто наша газель приобрела в народе некоторую славу, — скромно сказал Навои. — Слава вашего дивного произведения — этой прекрасной жемчужины — должна наполнить весь мир.
Глаза Джами засветились ласковой улыбкой.
— Разрешите мне переписать? — Навои поискал глазами калам и чернильницу.
— Не затрудняйте себя, — остановил его Джами легким движением руки. — Я переписал это именно для вас.
— Ценность вашего подарка для меня беспредельна.
Навои тщательно сложил листок, положил его в карман и простился. Джами проводил его до наружной двери.
Глава тринадцатая
В новом саду своего выпрошенного у государя имения, где только что распустились первые цветы среди Молодых деревьев и роспись домов еще не была закончена, Маджд-ад-дин принимал гостей. Беки и чиновники, привыкшие пировать по целым неделям, много выпили, но были еще трезвы. Только бледный, бескровный, похожий на ящерицу Шихаб-ад-дин был уже навеселе, Не имея возможности пошутить с кем-нибудь из гостей, он сетовал, что сегодня не пригласили знаменитого острослова Абд-аль-Васи. Маджд-ад-дин парваначи лукава прищурил глаза.
— Господин казни, мы нарочно не пригласили Абд-аль-Васи. Нам надо кое-что обсудить.
— Вы ведь сами великий мастер шутить и острословить, начните-ка, — предложил Эмир Могол.
— Нет, господа, я навеки перестал шутить с вельможами и эмирами, — сказал Шихаб-ад-дин, потирая руки.
— Причина этого нам известна, — заметил, насмешливо улыбаясь, Маджд-ад-дин, — Алишер сделал вам выговор.
— Мы ничего не знаем. Как это было? — навострил уши старый щеголь, чиновник Ходжа Хатыб.
— В одном собрании Алишер пошутил на мой счет, и я тотчас же ему ответил. Он был очень недоволен, — хихикая, ответил Шихаб-ад-дин.
— Вы свалили поэта одной стрелой, как я — кулана, [78] — вмешался один из беков, любитель поохотиться.
Маджд-ад-дин обрадовался: путь к серьезней беседе открылся сам собой. Чтобы привлечь к себе внимание, он, понизив голос, словно готовясь сообщить о неожиданном бедствии, сказал:
— Благодарите бога, господин казий. То, что вы сейчас участвуете в наших собраниях, — великая милость аллаха. Удар лапы Алишера все еще угрожает вам. Если он вас выгонит из нашего подобного раю города, что вы тогда будете делать?
78
Кулан — дикий осел.