«Опять газели! Опять муамма! Ах, Герат! Куда ни взглянешь, всюду увидишь поэта. В мечети, в медресе, на базаре, в харчевне — везде читают стихи и сворят о них. Наверное, эти двое тоже поэты», — думал Арсланкул.

Наконец нарядный поэт, видимо не убежденный доводами своего противника, довольно холодно попрощался с Сахибом Даро. Арсланкул кашлянул и встал против Сахиба.

— Господин, я вас потерял и долго разыскивал, — сказал он, почтительно складывая руки на груди.

— Э, брат, здесь нельзя не потеряться, — улыбаясь, сказал Сахиб Даро. — Ну, идем сюда.

Арсланкул пошел следом за Сахибом Даро. Тот подвел его к плотному, коренастому человеку средних лет, который сидел под деревом и зорко наблюдал за каждым движением группы работающих.

— Поручаю вам этого молодца, — сказал Сахиб Даро, указывая на Арсланкула. — Вот возьмите его на работу и платите ему столько, сколько другим.

Коренастый человек взглянул на Арсланкула:

— Ты, кажется, ладный парень, но если станешь лениться, горе тебе: я почешу тебе плечи палкой.

— Я не лентяй, дядюшка, — серьезно сказал Арсланкул.

— Ладно, подтяни пояс потуже и начинай работать, — он указал рукой вверх, на подносчиков кирпича.

Арсланкул взвалил на спину кучу кирпичей и, не сгибаясь, быстрым твердым шагом начал подниматься по наклонным лесам. Несколько рабочих закричали снизу:

— Эй, паренек, будешь зря напрягаться, поясницу сломаешь!.

Но чем выше Арсланкул поднимался, тем больше ему приходилось сгибаться; тем не менее, он быстро взбежал по лесам вверх. Сбросив кирпич, юноша осмотрелся па сторонам. Зеленые волны гератских садов, омытых лучами солнца, исчезали на голубом горизонте; они как будто размотали клубок боли, окутывавшей сердце Арсланкула.

После полудня работа на постройках прекратилась. Люди, вытирая пот и отряхивая одежду, усаживались в кружок на берегу канала. Арсланкул вымыл в мутной воде Инджиля руки и лицо и, подойдя к своим новым знакомым, присел на разостланную под деревьями циновку. Усталые люди, обмахиваясь платками, тихо говорили между собой по-тюркски, персидски и на других непонятных Арсланкулу языках. Все украдкой поглядывали на поставленные в сорока — пятидесяти шагах большие дымящиеся котлы, около которых сгрудились люди. Начальник постройки, не поднимая век, бросил на них взгляд и крикнул повару: «Начинай!» Старый дастарханчи [82] оделил каждого лепешкой, посыпанной тмином. Потом раздал похлебку в цветных глиняных чашках.

Арсланкул кончил есть раньше всех. Не будучи еще близок ни с кем из товарищей по работе, он не стал ждать их.

На постройке наступила тишина. Только дети бегали вокруг отдыхающих слонов и верблюдов и дразнили их. Кое-где бродили посторонние люди, пришедшие посмотреть на строительство.

Арсланкул поднялся к тому месту, где только что работал. Он прислонился к перекладинам лесов, окружавших купол, и устремил глаза вдаль. Древние медресе, прямые, как свечи, высокие минареты, покрытые разноцветной росписью дворцы царевичей, зубцы огромных крепостей — все это отчетливо вырисовывалось перед его глазами-. Многие из этих зданий Арсланкул видел вблизи, но расстояние придавало им новую красоту. Глазам юноши открылась вдали большая площадь, опоясанная кипарисами. «Да это, никак, сад Дже-хан-Ара? Он самый. Вон там аллеи…»—мысленно произнес Арсланкул. Прислонившись головой к доске забыв обо всем на свете, он устремил глаза вдаль. «Кто знает, может быть, моя Дильдор живет там? Теперь; она гуляет по этим аллеям разряженная, похожая на пери. Хоть она, может быть, и сотая жена государя, меня, наверное, совсем забыла». Юноша тяжело вздох аул. Сами собой полились слова песни:

Арсланкул снял шапку и безнадежно махнул ею в воздухе, словно хотел сказать себе: «Чего там, брось!» Сделав два-три шага, он смущенно остановился; перед ним стояло несколько человек. Кроме мастеров, уже знакомых Арсланкулу, здесь были и посторонние. Один из них, хорошо одетый человек, с улыбкой сказал:

— Почему ты перестал петь, добрый джигит? Мы тоже хотим послушать. Ведь правда? — Он посмотрел на окружавших его людей.

Пожилой мастер, державший в руке большой лист бумаги с планом какого-то здания, медленно произнес:

— Да, сынок, ты пел свою песню с чувством.

— Это верно, мы наслаждались искренним чувством, заключавшимся в песне, — снова заговорил незнакомец..

Простое обхождение знатного с виду человека ободрило Арсланкула. Овладев собой, он сказал, приложив руку к груди:

— Господин, не смущайте меня. Ваш покорный слуга не певец; я только так иногда напеваю для себя.

Арсланкул огляделся вокруг и, увидев, что работа возобновилась, быстро сбежал вниз.

Поднимаясь с грузом кирпичей, Арсланкул остановился удивленный: человек, с которым он только и разговаривал, подоткнув полы дорогого халата и засучив широкие рукава, трудился, как заправский подмастерье. Он подавал мастерам кирпичи и ганч. Юноша посмотрел на него уголком глаза и сказал про себя, пожав плечами: «По виду знатный господин, а нравом на них не похож».