— Тогда мы должны вывести его из неведения и указать ему путь справедливости, — убежденно произнес Навои.

— Господин Алишер, — проговорил молодой человек, служащий дивана, — ваше сердце чисто, как солнце. Но враги хотят убедить султана, что яркие звезды темны, что чистые намерения грязны.

— Они всюду сеют семена смуты и беззакония, — вмешался в разговор пожилой чиновник с тусклыми, бесцветными глазами.

— У нашего народа есть хорошая поговорка, — улыбаясь, сказал Навои: —«Собака лает—караван проводит».

Дервиш Али, не ожидавший от брата такой мягкости в отношении к врагам, взволнованно заговорил:

— Они вам завидуют, ненавидят вас. Маджд-ад-дин парваначи на каждом шагу пытается очернить вас.

Навоя насмешливо посмотрел па брата.

— Брат мой, неужели я не знаю, каковы намерения этой шайки, и кто такой Маджд-ад-дин Мухаммед? — горячо и сердечно заговорил он. — А ведь есть люди похуже его. Мы знаем предателей, которым хотелось бы разделить между собой родину. Но как бы высоко ни сверкала кривая молния, она непременно уйдет в землю. Свеча — прямая и ровная. Пусть она догорит, но и, догорая, она светит.

— Я хотел сказать, что не следует уступать врагам поле битвы, — возразил, краснея, Дервиш Али.

— Весьма правильная мысль, — движением руки подтверждая свои слова, проговорил Навои. — Но не будем переносить ее в область личной вражды. Нам нужно прогнать с неба родины черные тучи насилия; всякий, кто совершает насилие над народом, — наш злой враг. Хвала аллаху! Я изо всех сил стараюсь сломить меч притеснения. В этом священном деле нам всем надо объединиться и думать не о нашей выгоде, а только о благе родины. Для вашего покорного слуги это высшая истина.

Навои каждый день наблюдал в диване и других местах новые происки своих врагов. Он день ото дня все яснее видел, как разрастаются корни тайных заговоров против него самого и его мероприятий. В букете приятных слов и вежливого обхождения таился яд. Маджд-ад-дин с каждым днем поднимал голову все выше. Низам-аль-Мульк тайно сеял семена заговора. Все чаще важные государственные дела разрешались без участия Навои. Случалось, что чиновники, отстраненные Навои за какие-нибудь преступления, снова попадали на высокие должности.

Навои открыто порицал вредные для народа и государства действия своих врагов. Враги, хотя и были вынуждены считаться с ним, все же не слагали оружия.

Однажды, после резкого спора с Маджд-ад-диномпо вопросу о подати в пользу бедных, Навои обратился к Хусейну Байкаре. Султан; как всегда, принял Навои очень милостиво. Поэт рассказал ему о гнусных делах, творимых от его имени, и советовал вырезать язву, пока она не распространилась по всему телу. Хусейн Байкара внимательно выслушал Алишера, но заметил, что с такими людьми следует считаться, а таких-то нельзя обижать.

Отказавшись от приглашения принять участие в пирушке, Навои сухо простился с султаном. Выйдя из дворца, он погнал коня к хийябану.

Подъехав к величавой гробнице Сад-ад-дина Кашгари, окруженной высокими деревьями, Навои остановил коня возле небольших ворот. На стук из дома выбежал слуга и почтительно взял поводья. Навои вошел в низенький невзрачный домик с двумя окнами, находившийся в конце двора. Бодрый старик лет за шестьдесят, несмотря на возражения Навои, поднялся с места и, собрав разбросанные повсюду книги, приветствовал гостя. Это был почтенный Абдурахман Джами.

Многие тысячи людей почитали его как шейха: знаменитый поэт, чьи стихи и научные сочинения пользовались славой далеко за пределами его родины, он был также ученым и мыслителем. Не только поэты, вельможи, знатные люди и ученые всей страны преклонялись перед ним, но даже султан и царевичи также искали его дружбы. Несмотря на это, старик был чрезвычайно прост и скромен. Он был дервишем от покоробившихся ичигов, [75] до кончика простой чалмы. Люди, слышавшие о знаменитом поэте, представляли его Себе величественным старцем в шитом золотом халате и немало бывали удивлены, встретив старика в одежде дервиша из грубой маты. [76]

Джами усадил гостя на мягкий тюфяк, а сам сел на прежнее место, среди книг.

— Поистине, мое сердце сегодня жаждало встречи с вами, — сказал он, поглаживая коротенькую бородку.

— Сердце всегда влечёт меня к этому жилищу. Но Что ж поделать, если нельзя избавиться от жизненных тягот, — отвечал Навои.

— Не только мы, ничтожные, но и сам господь примет от вас оправдание. Преданно служить народу — дело совершенного человека. Подобные тяготы и трудности дают человеку удовлетворение.