Командир полка неторопливо докладывал о втором дне боев. Начали наступать в пять часов вечера. Немцы, укрепившиеся восточнее Большого Карлина, вели огонь из пушек, шестиствольных минометов и самоходных орудий. Батальон Ильи Малашенкова никак не мог продвинуться. Кожевников вызвал к себе командира роты автоматчиков Алексея Львова. Приказал ему ворваться в Большое Карлино, по пути выбив немцев из деревни Кюльмя.

Артподготовка будет?
– осведомился Львов.

Нет.

Когда выступать?

Незамедлительно. Да, кстати, Панчайкина возьмешь с собой? Просится наш полковой комсорг.

Сашку-то? С удовольствием!

Автоматчики, пользуясь ночной темнотой, просочились мелкими группами к деревне Кюльмя, обошли ее с флангов.

Вперед!
– дал сигнал Львов.

Комсомольцы, за мной!
– громко крикнул Панчайкин.

В Большом Карлино был сильный укрепленный узел, в железобетонных дотах пушки и пулеметы. Большую часть дотов автоматчики захватили сразу, но один продолжал стрелять. К доту подобрался старший сержант Михаил Кузнецов. Пробовал забросать гранатами. Не вышло. И сердце коммуниста подсказало единственный путь к победе: самопожертвование. Кузнецов навалился на амбразуру...

В этом бою рота захватила шестиствольный миномет, четырехорудийную батарею 305-миллиметровых орудий, продовольственный склад, обоз. Автоматчики на ходу подкрепились горячим кофе и шоколадом, приготовленными немецким поваром для господ офицеров.

Перед рассветом послышался гул танковых моторов. Чьи машины, немецкие или свои, трудно было определить. Ротный приказал занять круговую оборону.

А может, наши?
– усомнился старшина Исаичев.
– Идут сюда и не стреляют.

Солдаты в белых халатах, шедшие вместе с танками, приблизились метров на двести. Панчайкин выскочил на бруствер, закричал, махая шапкой-ушанкой. И тотчас кубарем свалился в траншею. У него над самым ухом взвизгнула пуля.

Два с лишним часа рота автоматчиков вела неравный бой с танками и пехотой. Были ранены Львов, Панчайкин, но гвардейцы держались стойко.

Помощь им подоспела вовремя. Справа подошли батальоны Малашенкова и Зверева, а слева - подразделения 129-го полка 45-й дивизии. Навалились на немцев вместе и опрокинули их. Из пяти танков ушел только один. Много немцев перебили, а тридцать взяли в плен.

– Какой же вывод напрашивается из этих боев?
– поднял глаза на Кожевникова комдив.

– Вывод?
– переспросил Яков Иванович.
– Думаю так: почаще надо предпринимать обходные движения. Немцы боятся их.

– Верно, - согласился Щеглов.

В начале войны немецкие офицеры считали себя непревзойденными мастерами котлов и клещей, а нынче словно разучились маневрировать. Не разучились, а их отучили, - думал полковник.
– Наш натиск за Пулковом смешал карты их командования, лишил инициативы. Сидят фашисты в опорных пунктах, пробуют отбиться, но когда наши не лезут в лоб, а нащупывают уязвимые места, ищут обходных путей, забираются в тыл, воюют ночью и днем, тогда немцам приходится туго за любыми укреплениями.

– Так надо брать и Воронью гору, - сказал Щеглов.

Один из полков дивизии уже вплотную приблизился к горе. Подполковник Шерстнев днем 17 января доносил, что взяты Пиккола и Горская, батальоны двигаются к Дудергофскому озеру. Как-то теперь там дела?

Щеглов связался с Шерстневым по радио, сосредоточенно слушал, постукивая карандашом по столу.

– Значит, Трошин у воды?
– переспросил он.
– Правее Ореха? Молодцом! Перебираюсь скоро к вам. Комдив отошел от рации.

– Слышали? Шерстнев в Красносельском военном лагере. И нам нечего тут засиживаться. Не парламент.

У комдива окончательно сложился план захвата Вороньей горы. Полк Шерстнева, - решил полковник, - обойдет ее справа, отрежет от Красного Села. А Ленинградский полк скует небольшим заслоном немцев с фронта и нанесет решающий удар слева и с тыла.

– Знаю, сил маловато, - сказал комдив Афанасьеву, - трое суток ведем бой. Но надеюсь - полк не подведет. На то он и Ленинградский.

Щеглов поднялся из-за стола:

– Получше договоритесь с командиром артиллерийского полка Шошиным. Не прыгайте вперед без артиллерии. У вас это случалось. Давите противника огнем.

Сбросив с плеч светло-зеленую бекешу, крикнул ординарцу:

– Давай-ка воды! Хоть раз за три дня умоюсь.

– И покушать бы следовало, - сказал солдат, безуспешно пытавшийся покормить комдива.

– Пирог совсем зачерствеет, - напомнил адъютант.
– Из-под Пулкова с собой таскаем.

– Вовсе из головы выскочило, - засмеялся Афанасий Федорович.
– Ведь пятнадцатого января мне тридцать два года стукнуло. Вот ребята и приготовили пирог. И немцы чуть не отметили мой день рождения. Да, видно, я в сорочке родился, заговоренный... слышали?