Оставив Уве для того, чтобы известить хёвдинга в случае нашей гибели, мы выбрались на дорогу, идущую с противоположной от места нашей высадки стороны и пошли себе в селение прямо по дороге, мирно беседуя друг с другом. Щитов и копий мы не брали, а шлемы были приторочены к поясам.

— Норманы! — ахнул какой-то крестьянин и попытался слинять в кусты, но был ловко перехвачен стремительным мной.

— Спокойно, дядя! Мы не страшные. Мы услышали, что ваш конунг хорошо платит умелым воинам. Вот и хотим ему предложить свои мечи. Кстати, у вас в селении есть харчевня? Жрать хочется, спасу нет.

— Дыкть как жа не быть-та! Конешна есь! Токма не харчевня, а трактир! Но вы учтитя, тама пенсы хочут! Затак кормить-та не будуть! Дажа с похмелья затак не нальють! А кинг-то наш и взаправду войнов шибко много хотит набрать-та. У его стыш-ты рать намечатся-та с нуртумбрийским кингом-та. Так шта за ваши-та мечи он пенсав-то отсыплет, будьте-нате!

Убедившись, что его не собираются ни убивать, ни грабить, крестьянина прорвало и его словесный поток было не заткнуть. Я покопался в кошеле и бросил ему мелкую серебрушку,

— Спасибо за новости, приятель, — надеюсь, этого хватит на кружку доброго эля!

— Спасиб-та, добрый вой! Тут и на две хватит! Облизательно приму за вашевское здоровье по кружечке пенного-та! — с огнём в глазах крестьянин посмотрел на арабскую монету. — Вам ба ишшо вот чё нада-та. Кинг-та наш на службу токма добрых христианов берёт. А вы-та всё больша паганые язычники! Вам ба обкреститься-та надабна.

— Опа! А ведь ты прав, уважаемый. Держи за дельную мысль, — кидаю ему вторую серебрушку. — А что, есть тут поблизости дом Белого Бога?

— Да как жа не быть-та? Вона по той дороге и мили ня будя, стоит монастырь святого Дионисия. Ежели вас тама обкрестят-та, да грамотку об ентом дадут, наш кинг точна вас наймёт!

Кивнули мы друг другу, распрощались с говорливым крестьянином да пошли искать местный трактир. Вдруг ещё каких новостей услышим.

Слегка нетвёрдой походкой возвращались мы к своим, набитые новостями, как кошель скряги монетами.

— А Свитка-то[1], курва, запросто так няхотит, серебра ей давай!

— А Хлюд[2] ежели в кусты повёл, веди дальше, а то перебудишь всех, да и пастор обратно епитимью накладёт! Зато, забесплатно.

— Да, пастор-та строгий! Завсегда десятину собират-та до последнего медяка! Говорит, кто зажилил, гореть в гиене огненной! Не, чаво за гиена така я не розумию. Печка, мубыть.

— А у Шипа[3] вовки-та трёх бяшек слышь-ты зажрали. А стадо-та монастырсковое. Он с горя и повисився. А пастор евойную трупяку хоронить запретил. Так в канаве и бросили. Его вовки-та и схарчили. И вовки сыты и бяшки целы. А стадо-та у них было голов с две сотни. Думати надо и сосчитать бы нихто не стал

— А коли твойный корешок-та тоби подводит, надыть к бабке Вюрт[3] идтить, да нести ей крынку молока да хлеба свежаго. Она тебе травки даст особой. Десять раз смогёшь!

— Не. Сторожники туты бывают, кады ольдерман Этельстан налоги собират, шоб ему пусто было, скопидому, храни его святой Дионисий! Да по осени и собират!

— Значит большой силы тут не держат, — заключил Грюнвард-хёвдинг после нашего доклада. — Надо бы наведаться к тому монастырю.

— Думаю, будет не лишним, — заметил я. — Судя по словам крестьян, этот монастырь собирает деньги самое малое с десяти сёл в округе. Там должно было скопиться много интересного.

— Тогда, вечером выходим. — принял решение хёвдинг. Пойдут три десятка. Остальные стерегут корабли. У нас тут тоже есть что брать.

Скорым маршем мы вышли на указанную дорогу и ещё до полуночи были под стенами монастыря. Монастырь встретил нас тишиной и мраком. Только из-под крепких дубовых ворот, скреплённых железными скобами пробивалась полоска света. Видимо там у сторожа горел светильничек. Прислушавшись, я расслышал только похрапывание. Обернулся и ухнул совой два раза.

С тихим шорохом из темноты возникло несколько фигур. Самые кряжестые прислонились спиной к стене с сцепилии руки перед животами. На них забрались двое потоньше. А затем двое молодых дренгиров как по лестнице забрались на стену и исчезли за ней. За воротами послышалась тихая возня, хрип, потом, скрип засова и открылась небольшая дверка в одной из створок.

— Кто его? — Спросил я, приседая рядом с телом монаха и проверяя, бьётся ли жилка на шее. Монах был жив.

— Я, — отозвался Хальгрим, — Неразрывный захват, как ты учил.

Неразрывный захват страшная штука. Левая рука закидывает голову жертвы назад, правая ложится локтевым сгибом на горло, п ладонь — на локтевой сгиб левой. Потом, левая рука отпускает лоб и ложится на затылок. Описание длинное, а выполнение короткое. А потом давить десять спокойных ударов сердца и человек засыпает. Давишь два десятка ударов — умирает.