Всё это длилось целую зиму. Весной начались сами слушания — скучные, ненужные, насквозь официозные. Изолированный в своём доме, Михаил наблюдал тайную игру, читая и слушая всё, что касалось темы.

С началом слушаний информация просочилась в СМИ. Начали циркулировать теории заговора, далёкие от реальности. Правда и ложь перемешивались. Деятельность Института представляли то как псевдонаучную секту отказников, стремящихся достучаться до бога, то как агентурную сеть стран отказа, то как террористический кружок фанатиков. Смотреть на это было невыносимо — как и слушать бессмысленные заседания.

Политики и чиновники обсуждали всё — от нейтронной бомбы до парапсихологических отклонений и сбоев Аллиенты. Но деликатно обходили главный вопрос: что будет с технологией. И с её носителями.

Результаты работы Института мягко игнорировались. Затем была сформирована независимая комиссия из трёх учёных, которые, изучив представленные улики и материалы слушаний, пришли к выводу: Институт не достиг каких-либо значимых результатов в изучении феномена тульповодства. На основании этого заключения вопрос был официально закрыт. Без обсуждений. Без апелляций. Просто зачёркнут — как несуществующий.

Суть всех последующих слушаний теперь сводилась к одному: следует ли перезагрузить Аллиенту. Михаил чётко различал, кто из членов комиссии принадлежал к какому из домов. Несмотря на то что в обсуждении участвовали и правительственные чиновники, и военные, и гражданские эксперты, линия фронта проходила не по ведомственной принадлежности, а по идеологическим ориентирам, что почти дословно совпадало с корпоративной и политической конъюнктурой.

Это было Михаилу отвратительно. Всё происходящее выглядело как симулякр обсуждения. Решения давно приняты. Вопрос — лишь в том, кто получит контроль над их реализацией.

Как и предсказывал Мэтью, Аллиенту планировалось отключить с целью перезапуска и изменения протокола. К лету комиссия утвердила соответствующее заключение. К осени должна была быть сформирована дорожная карта изменений, а новый год начался бы с масштабного перезапуска.

По своим последствиям всё происходящее было соразмерно изменению Конституции. Но в СМИ это подавалось как незначительный апгрейд — «обновление, соответствующее вызовам современной математической этики».

Шум вокруг Института постепенно утих. Теории заговора рассосались. Общество смирилось с грядущими переменами. Михаил чувствовал, как над его страной и миром сгущается тьма политического заговора — скрытая, уверенная в своей безнаказанности.

Сорок лет назад Аллиента была создана, чтобы ограничить стремление человека к абсолютной власти. Для этого у него отняли власть над машиной сделав ее независимой и децентрализованной, оставив человеку совещательную функцию с правом вето. Теперь всё переворачивалось с ног на голову: люди хотели вернуть себе то, что когда-то добровольно отдали.

Выросло новое поколение — не помнящее войн. И вот война уже стучалась в двери. Михаил чувствовал это как неизбежность, как исход любой тирании. Тирания и война — как тело и его тень.

Но что он мог? Он был маленький человек. Один укол — и он уже никто, ничто, бьющийся в конвульсиях в собственных испражнениях. Эта мысль вертелась в голове, горькая и унизительная. Он чувствовал, как мало значит его сознание в мире, где решения принимают не разумы, а алгоритмы и интересы.

В его душе нарастал протест, и вместе с ним медленно формировался план. Но он больше не ждал спасения, сигнала, знака — всё, что должно было быть сказано, уже прозвучало. Всё, что нужно, у него уже есть.

Он подумал вызвать такси, доехать до магазина инструментов, купить ножовку по металлу, а потом уехать за город и сбежать. Но сразу понял — это глупо. Как и идти на явку, данную Линь, если она вообще ещё актуальна. На всех этапах суда сотрудники Института старались не смотреть друг на друга. Стыд был общим и безымянным, как и страх.

Михаил поехал мириться с Анной. Где-то внутри он чувствовал: она — его ключ к свободе, внутренней и внешней. Он пока не мог очертить весь путь, но знал, что должен сделать этот шаг.

Конечно, он собирался поговорить с матерью Анны. Подумал, не надеть ли подаренный Элен браслет — и не стал. Пусть, если нужно, те, кому нужно, сами поймут его намерения. Это могло было быть на руку.

Михаил хотел дозвониться до Анны и предупредить, но обнаружил себя в чёрном списке по всем каналам связи. Тогда он набрал Элен, но она давно не появлялась в сети — вероятно, была в отъезде. В отчаянии он набрал домашний номер и попал на отца Анны — Николая Орлова.

Он не имел с ним тесного общения и чувствовал замешательство, не зная, что сказать. За почти полгода отношений с Анной он встречался с её отцом всего трижды, и ни разу не вёл долгих разговоров. Похоже, Николай Орлов, узнав о Михаиле больше, так и не воспринял его всерьёз. По крайней мере, так думал об этом Михаил.