И только теперь он осознал, во что ввязался. Он ошибался. Это была не игра. Паника начала сменяться настоящим ужасом, когда он понял: эта процедура может сломать его, превратить в шизофреника или в овощ. Может, так было с каждым из тех, чьи имена он видел в переданных ему досье. Может, эти судьбы — действительно не исключения, а правило, как его и предупреждали.

Михаилу на голову надели рамку с ободом, фиксированную на затылке. Параллельно из модульного кейса извлекли нейронабор — портативный когнитограф.

На экране напротив замелькали лица: Анна, Скалин, Мэтью. Всплывали кадры переписок, фразы, ключевые события — всё, что когда-либо волновало.

Закадровый голос, отстранённый и нейтральный, читал глаголы: — «предал», «спрятал», «знал», «скрывает», «боится», «помнит».

Периодически он произносил имя: — «Михаил».

Это сочетание слов и образов вызывало у Михаила лавину ассоциаций. И каждый всплеск активности мозг транслировал в когнитограф. Его мысли отображались в виде проекционных визуализаций и ключевых фраз на прозрачном дисплее.

Всё, что он думал, воображал, не хотел думать или пытался подавить, отражалось на экране — визуально или как текстовая транскрипция внутреннего диалога и эмоциональных реакций.

Он пытался сопротивляться, влиять на сюжет своего полусна, но ничего не выходило. Голос за кадром звучал, как хлыст, рассекая сознание. В ушах у него застрял неприятный визг — возможно, существовавший только в его голове. Он не мог сосредоточиться, не мог направить поток мыслей. Всё было как в зыбком кошмаре, где страхи приобретают форму, а попытка вырваться лишь усугубляет ловушку.

В голове начала нарастать боль. Словно нейронные связи, разрываясь, искрили изнутри. Михаил чувствовал, как его разум теряет целостность, как паника снова уступает место пустоте. И в этой пустоте он больше не был собой — только набором сигналов, откликов, смысловых резонансов, собранных для чужого анализа.

Спустя час его молчаливые мучители знали всё, что вызывало в нём устойчивый ассоциативный ряд. Остальное можно было легко достроить.

— Спасибо за сотрудничество, — без эмоций произнёс один из ассистентов, потрепав Михаила по щеке, словно собаку.

Неизвестные спокойно свернули аппаратуру, отсоединили крепления, развязали Михаила и, не оборачиваясь, покинули комнату.

Михаил остался один. Он думал о Линь, о своих коллегах. Неужели всех их подвергли той же процедуре?

Он попытался подняться, но тело не слушалось. Он упал на пол, лицом вниз. Изо рта текла слюна, из носа — сопли. Он не мог вытереться, не мог даже пошевелиться. Ему оставалось только лежать, дрожать и плакать.

Никто не вошёл. Никто не помог. Тело подёргивалось в мелких судорогах. Разум и тело всё ещё пытались сопротивляться — беспорядочно, инстинктивно, без надежды.

Постепенно он начал приходить в себя. Щека ощущала холод пола, конечности затекли и дрожали. Михаил с трудом перевернулся, опёрся на край стула, подтянулся и сел, тяжело дыша. Затем он поднял взгляд на камеру в углу комнаты и, криво усмехнувшись, отдал в её сторону ироничное приветствие — короткую честь, как бы празднуя свою маленькую, но выстраданную победу.

Ему были странны собственные мысли. Он отчётливо чувствовал беспокойство за Линь, почти физическую тревогу, и одновременно — нарастающее отвращение к Анне. Почему? За что? Мысли всё ещё путались, как спутанные провода, и он не мог уловить, что именно вызвало в нём эту переориентацию, на такую странную в условиях ареста тему.

Прошло несколько минут, прежде чем утих его бессвязный внутренний диалог. Попытки окончательно взять под контроль тело увенчались успехом — и тогда до него дошла простая, почти гротескная мысль, от которой он неожиданно расхохотался.

— Меня просто знатно трахнули, — проговорил он вслух, задыхаясь от истеричного смеха. — Трахнули мозг, трахнули тело и бросили, как собаку, зализывать раны.

Вот где связь. Вот почему всё спуталось. Анна. Лилит. Скалин. Мэтью. Всё.

Потом он ужаснулся своим мыслям. Но смех не прекращался — истерика не отпускала. Ему начинало казаться, что эти мысли ему внушили. Что пока его «читали», одновременно встраивали образы, искажали чувства. Этот голос — он был не просто диктором. Он был шёпотом внутри.

Он не мог понять: любит он или ненавидит всё, что ему показали. Мысли метались между лояльностью и отвращением, воспоминаниями и болью. Он матерился в стену, в стол, в стул, в пустоту — выкрикивая бессвязные маты, не сдерживая ни голоса, ни слюны.

И только когда проклятия иссякли, когда голос внутри замолчал, когда тело затихло — к нему вернулась полная ясность. И контроль.

В комнату вошёл человек, которого Михаил узнал — член Комитета по этике. От этой иронии захотелось засмеяться: после всего, что произошло, комимтет по Этике - какая ирония. Но взгляд комитетчика был сочувствующим, хоть и сдержанным. Он сел напротив и поставил на стол лоток с едой и бутылку воды.