Он замолчал на секунду, прежде чем добавить:

— Наверное, это больно. Но мне только сейчас это пришло в голову. Я ни в коем случае тебя не виню. Я рад, что оказался здесь. Но осознать всё это — непросто.

Сергей налил ещё по одной и протянул Михаилу. Тот не стал медлить — выпил залпом.

— Ты, как мне рассказывали, Андрей, весь в меня. Бунтарь, — сказал он с гордостью, и глаза его блеснули весёлым огоньком.

— Это ты про Скалина? Не думал, что он обо мне такого мнения.

— Скалин человек наш. Северный. Здесь у нас есть хранители древнерусского боевого искусства — Любки, в среде староверов. Так вот, он у них проходил подготовку, в рамках своей службы. Так и познакомились.

— Мир тесен. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

— Я уже Стар и весь мой жизненный опыт говорит: случайных встреч не бывает. Все мы следуем судьбе, плану. Потому не стоит судить о других строго или не брать в расчёт.

Михаил задумался, потом спросил:

— Моя, получается, мачеха... Татьяна. Вы прожили с ней здесь много лет. В моём мире семьи редко так живут. Скажи... она бы поехала с тобой назад в иной и чуждый ей мир? Или ты за ней?

— С ней — да, — откровенно ответил Сергей.

— Но почему? Ты любишь её больше, или как?

Сергей посмотрел в сторону, на пустую стену, словно там была проекция чего-то недосказанного.

— Это не в "больше" или "меньше". Просто с ней я не один в этом мире. С ней я — в реальности, в которой могу быть собой. Мы не пытались друг друга переделать. Мы приняли — и всё. Живём просто. Не разлетаемся при первом же шторме.

Он замолчал и добавил после паузы:

— Ты не думай, сын. Я не идеализирую. Просто мы живём по-другому. Не по сценарию, а по смыслу.

Михаил кивнул медленно. Слова отца проникали глубже, чем он ожидал. Где-то внутри медленно раскручивалась тяжёлая спираль. Он вспомнил Анну. Их разговоры, попытки удержать форму, даже не понимая, ради чего. Все эти ссоры не были из-за любви — они были из-за страха. Из-за невозможности быть собой. Из-за мира, в котором они выросли.

— Значит, это не совсем моя вина, — сказал он почти шёпотом. — Мы просто... не могли. Нас так вырастили. В системе, где даже чувства становятся проектами. Где счастье — KPI. Где семья — не укоренение, а просчитанный союз. Порочность не в нас. Она — в той конструкции, где любовь невозможна.

— Несчатная любовь?

— Да.

Сергей молча кивнул, наливая ещё по капле. Он помолчал, но в его лице читалось, что он хочет сказать нечто важное.

— А ты никогда не задумывался, почему раньше семьи были крепче? — наконец сказал он. — Не потому что люди были лучше. И не только из-за традиций. Просто... у них был другой взгляд на саму жизнь.

Он взглянул на Михаила.

— Раньше семья не была выбором. Она была частью мира, как хлеб, как земля. Ты рождался в ней, и продолжал её. Это не обсуждалось. Так же, как не обсуждается дыхание. Это не был проект или сделка. Это была форма существования, неотъемлемая от рода, племени и судьбы страны, малой и большйт родины.

Он сделал глоток.

— А ещё — у них не было бесконечного выбора. Когда у тебя сто дорог, ты ни по одной не идёшь глубоко. Когда одна — ты идёшь до конца. Отсюда и терпение. Отсюда и верность.

Сергей кивнул в сторону окна, за которым мерцал мороз.

— И труд. Тогда отношения росли из дел. Из совместной земли, из общего холода, из еды, которую ели вместе. А не из «сходства ценностей». Любовь была в том, чтобы греть воду и приносить дрова. Не потому что надо — а потому что иначе нельзя.

Он снова посмотрел на Михаила, теперь мягче.

— И, главное, они не ставили себя в центр. Не было этой одержимости «счастьем». Был путь. Было «мы». Было что-то выше.

Сергей налил ещё, но уже не чокаясь.

— Я видел, как это исчезало. Как дети стали бояться боли, неудобства, ответственности. А потом — и себя друг в друге.

Михаил почувствовал, что дрожит не от холода, а от того, что услышал.

— Тогда это правда... — сказал он. — Мы не просто не справились. Мы не смогли, потому что никто нас этому не учил. Мы выросли в одиночестве. В симуляции семьи. Без примера. Без боли и без смысла.

Сергей кивнул.

— Вот и хорошо, что ты здесь. Всё остальное — потом.

Прошла неделя. Михаил жил с семьёй отца, среди сводных братьев и племянников. Он не просто наблюдал — он включился в этот мир. Утром вместе с другими носил дрова, помогал с растопкой, в обед играл с детьми, неловко, больше подыгрывая, отвечая на внимание вниманием. Они вовлекали его с открытостью, которой он не знал. Его смущала лёгкость, с которой принималась близость, и то, как дети не боялись ни себя, ни взрослых.