Цезарь оглянулся, словно ища что-то.

– Подожди здесь, - сказал он Виттории, после чего вскарабкался на железнодорожную насыпь с неожиданной ловкостью.

Одно короткое движение – и что-то маленькое, едва заметное в тусклом свете фонарей, полетело прямо на пути.

Пистолет.

Грохот и стук колес вдалеке сигнализировали о том, что ему осталось недолго жить в первозданном виде.

Квартал возле главного вокзала встретил их оживлением посреди спящего города. Обычным – в той старой жизни, но новым и непривычным – в этой, где, казалось, существовали только полутемные холодные улицы и спина, мелькающая впереди.

Чем ближе они подходили к зданию вокзала, тем больше становилось людей, а на входе их и вовсе поджидала длинная оживленная очередь на контроле безопасности.

Когда подошла их очередь, офицер безопасности пропустил их внутрь без вопросов. К счастью, в собранной Цезарем сумке не оказалось ничего запрещенного или подозрительного, а сам он, понаблюдав за людьми вокруг, вел себя совершенно естественно. Настолько естественно, что на мгновение Виттории показалось, что он и сам бы справился.

Шумный и торопливый, вокзал Мюнхена не спал никогда. Работали обычно закрывавшиеся к вечеру магазины, люди дремали на скамейках в окружении своих чемоданов и заливались кофе в многочисленных кофейнях. А она просто стояла и бездумно разглядывала этот праздник жизни.

Словно между ней и этими стремящимися в отпуск или по делам людьми была толстая, даром что невидимая, стена.

Цезарь задумчиво изучал табло с таким видом, словно он действительно понимал все, что там написано. В любой другой момент Виттория нашла бы это забавным, но сейчас ей было просто все равно.

Только минут через десять его растерянность ей окончательно наскучила, и она прокомментировала:

– Если ты ищешь поезда до Рима, то это бесполезно.

– Почему?

– Во-первых – они все ночные, они еще вечером отправились. Во-вторых – у тебя нет документов, ты никак не пересечешь границу даже с Австрией.

– Не понял, - Цезарь помотал головой, - У вас что…

– На границах есть контроль, да, - Виттория кивнула.

Цезарь глупо моргнул:

– Прямо везде?

– Прямо везде. На всех дорогах, перевалах, везде.

Ее ответ явно обломал ему весь план. Поставив тяжелую сумку на соседнее с ней сиденье, он принялся мерить зал ожидания большими нервными шагами.

Виттория бездумно таращилась на него, пока он наконец-то не остановился и не вздернул голову:

– Нет, такого не может быть. Постоянно охранять весь периметр никому людей не хватит. Должны быть какие-то лазейки.

Виттория пожала плечами:

– В горах точно есть, но ты туда без альпинистского снаряжения не заберешься. Есть еще Боденское озеро и Рейн, но…

Один щелчок пальцев оборвал ее неуверенную речь. Глаза Цезаря загорелись.

– У вас до сих пор граница по Рейну? – выпалил он.

– У нас – нет. У немцев – да. С Францией и Швейцарией.

Названия ему явно ни о чем не говорили, но это мало его побеспокоило.

– Виттория, я там воевал. Если вы каким-то образом здесь не научились сносить горы и насыпать новые, я там каждый камень знаю.

Смешок непроизвольно сорвался с ее губ.

– Что-то мне подсказывает, что ты будешь несколько удивлен.

И это вызвало совершенно противоположную реакцию. Цезарь усмехнулся и с победным видом сообщил:

– Ага! Я заставил тебя улыбнуться. Я победил.

Виттория прыснула в кулак, пытаясь сдержаться. Безуспешно.

Нервный смех отражался от стен зала ожидания под удивленные и возмущенные взгляды, и каким-то удивительным образом боль отступала, освобождая место для чего-то другого.

Финальным боссом этой гонки не на жизнь, а насмерть, стали не вооруженные амбалы и даже не пограничники, просто выполняющие свой долг, а…

Обычный билетный автомат.

Цезарь задумчиво чесал голову глядя на экран. Виттория стояла в сторонке, подперев колонну, и разве что изредка бросала на него заинтересованный взгляд. Невыносимая усталость навалилась сразу же после этого странного приступа смеха, и сейчас все силы уходили просто на то, чтобы поддерживать вертикальное положение.

Ни одного из слов, которые Цезарь цедил себе под нос, не было ни в одном учебнике латыни, но одного тона было достаточно для того, чтобы догадаться, что он грязно ругается.