Галантно отодвинув блюдо с туфлеобразными говяжьими языками, я сказал опасные слова:

– Спасибо, откушал! Прилагаю все свои силы, чтобы не избежать благостной возможности собеседования с вашей женой.

"Где же Нина? Как мне ее увидеть, как договориться?"

Боярин боднул меня взглядом. В Москве много говорили о неожиданной женитьбе Россохватского на какой-то немке, безродной, неведомо откуда взявшейся. Удивлялись. Оженился Катыревым-Ростовским отказал, обида смертельная.

Видно было, что и сам боярин ошарашен своей женитьбой, пребывая как в понуждении, съезжая почти каждую неделю из Москвы к немке. Чародейство. Бесовская баба! Страдала гордость.

Россохватский плотно сидел в кресле, по-бычьи наклонив голову, исподлобья глядя на меня. Он походил на быка, грузный, тяжеловесный. Я пожалел Нину. Бедняжка, что она могла сделать? Чужое время, ни родных, ни знакомых, никого. Только и выход - замуж, как в омут. Мне во что бы то ни стало надо ее увидеть. Самый простой способ вернуться в свое время с минимальной затратой энергии - именно с того места, в которое забросило. Но как вызвать Нину?

Совершенно понятно, что думает сейчас Россохватский! Вот, мол, навязали немца. А все - Борька Годунов, вседерзый и окаянный шурин царя. Ну добро, отрядили торговые дела, пора и честь знать. А этот немец. С женой его познакомь! Ишь чего.

Я, изящно приподняв кружку с вином, велеречиво говорил:

– Желаю с вашей супругой беседу провести. Мнемонически она меня привлекает...

Россохватский гулко откашлялся. В дверях появился холоп.

– Ты, Ванька? Подслушивал?
– Он схватил со стола плеть, глаза его выпучились, лицо налилось кровью, побагровело...

У меня была царская охранная грамота. Но что она здесь значила: боярин в своей вотчине - тот же царь, хочет - казнит, хочет - милует. Опасно и дальше злить Россохватского.

Зачем я его провоцирую, зачем выбрал этот дурацкий тон в разговоре с ним?

Россохватский сильно, с оттяжкой, хлестал Ваньку, рубашка на плечах того поползла кровавыми лохмотьями. Ванька не сводил с хозяина преданного взгляда.

– Плеть покажи-ка!
– с силой задержав его руку, строго сказал я Россохватскому. Опешив, он отдал мне плеть.

Несколько тонких сыромятин были любовно и тщательно сплетены, резная ручка блестела от частого употребления.

– Солидная вещь, - сказал я, возвращая плеть хозяину. Только сыромятина гнилая, скоро порвется.

– Ах ты, немец! Ванька, врежь!
– Он обрушил на меня дубовый стул, от которого я легко увернулся. Но сзади был Ванька.

Он врезал.

БОЖИЙ ЧЕЛОВЕК

Я очнулся в полутемном подвале. Сверху, между скрещенных досок, пробивался свет.

В подвале стонали и ругались. Здоровенный детина с исполосованной спиной, в кровавых рубцах, плевался кровью и жалобно мычал.

Сочувственный голос уговаривал:

– Митек, жуй! Нутро прогреется. Нутренности тебе отбили. На, коровий навоз жуй! Жуй да глотай! Сколько меня били только навозом и спасался.

И тут я ощутил боль в плечевых суставах, шею сводило: Ванька постарался. Перед глазами все плавало - я пытался сосредоточить волю, чтобы заняться рагенерацией своего покалеченного тела.

Вдруг голову сжало, как тисками, отпустило, сознание стало четким, в полутьме я видел, как днем. Аварийная служба Трансмигранта! Она была начеку. На пульте, наверное, был кто-нибудь из старательных новичков, потому что после оценки ситуации через мои глаза, мне было внушено овладеть осознанным вниманием согнувшегося в предсмертных вздохах здоровенного детины.

– Митек!
– позвал я.

Это было его счастье, что, среагировав на негромкий зов, он сразу встретился с моими глазами: ресницы его дрогнули, он разогнулся, изо рта потекла коричневая жижица пережеванного навоза.

Да, я оказался транслирующим организмом, передающим нервную энергию для оживления смертельно пострадавшего человека.

Я еще успел увидеть, как Митек, ожив, торопливо выплевывая навоз, бросился ко мне с низким горловым рыком. И тут Трансмигрант отключился.

Что и как происходило потом - не знаю. Я пришел в себя в избушке с низким прокопченным потолком. В углу, под святцами, горело несколько лучин, потрескивали серые волоконца сосны. Отчетливо вызвался наблюдающий шепоток:

– Очнулся!

– Ну!
– радостно прогудело в ответ.

– Клянусь Володимерской богоматерию!
– откликнулся старушечий голосок.
– Владычица помогла: не зря мы его грязью-то натирали! Чуть не помер.

Надо мной склонилось лицо, заросшее густой рыжей щетиной. Это был Митек.

– Ну вот!
– басил он.
– Вот бабкины грязи помогли. А ты, Харитон! Не житок, говоришь! Глянь!

– Митек!
– громко позвал я - хрипящий звук вырвался из моих губ.

– Стой-ка!
– Отодвинул Митька Харитон.
– Што тебе, милок?