Ван шумно сглотнул и распрямился. Кровь закипела в нём, жарко в щёки ударила.

– Раз Богиня ты мне – покажи свою спаленку! Проводи, и ляг со мной – добровольно, сама!

Ксения взяла Вана за руку и повела вдоль по саду в тихие спальни святилища. Вот резные двери открылись, внутри больших ясеневых палат – светло, тихо и пусто, все жрицы и чаровницы собрались на купании. И повсюду отвратный для Вана ромб с четырьмя точками – символ Макоши выткан на рушниках, вырезан на мебели, выложен плитками на широкой печи. Красный ромб, как замок, скрывал от Вана самую желанную женщину в Китеже, но вот лёгким касанием руки самой Берегини дверь в её спаленку наконец отворилась.

Ван вступил в тихую комнату и увидел дорогие подарки, присланные им из кремля: богатые украшения в ларцах, зеркало в золотой раме, резной трон, шёлковые занавеси на окнах, фарфор и хрусталь. Особенно Берегиня любила вечерние платья из прошлого, и наряды он ей отсылал, где Дружинники только найдут. Ван ухмыльнулся задвинутой в угол прялке – не для тонких белых рук Берегини был священный и муторный труд Макоши.

Широкое ложе изукрашено тонкой резьбой и серебряными рыбками в изголовье. Увидев постель, Ван не стерпел и начал стягивать с себя всю одежду. Ксения засмеялась и отошла от него. Ван подскочил к ней, крепко обнял свою царицу и расцеловал её щёки, шею и грудь.

– Прибогиня! Рыбка моя серебряная! Владычица! – бормотал он, одурев от любви, и пальцами стискивал балахон и терзал её пояс.

– Порвёшь! – со смехом оттолкнула его Берегиня. – Ложись, сама разоболокусь.

Ван сдёрнул с себя последнее и запрыгнул на простыни. Ярь и похоть взыграли в нём жарче, чем в юности! Ксения высвободила поясок и сбросила с себя балахон. От вида её голого тела, и мягкой, ухоженной ложбинки между ног, где у простых девиц всё заросло мягким волосом, а у неё – чистый бархат со складочкой, у Вана аж кровь загудела в башке. Ксения медленным шагом, красуясь, подошла к городничему.

– Хватит меня изводить, не то как зверь накинусь! Ни одна краля меня ещё так не томила!

Ксения остановилась в полушаге от Вана и огладила себя от бёдер к груди.

– Похоть в тебе есть – это верно… Но снился мне сон: будто прыгнул китежский городничий мне в озеро, да и тонет, тонет – кричит. Щедрый был городничий, но фальшивое солнце и скупой призрак его утопили.

– Какой скупой призрак и солнце? Нет такого! Не вижу! – опасливо огляделся по спаленке Ван, как будто и правда был не в спаленке, а в том самом озере. Вдруг по ноге его что-то скользнуло и калёной спицей вонзилось под кожу.

– Ай, что за срам?! Да чего это там у тебя! – соскочил Ван.

– Не рыбкой – Змеёй меня кличут. Не слыхал, разве? Не уж то Лют тебя не упреждал, городничий любезный, что зря стараешься, что напрасно подарки мне даришь? Не по масти тебе, лох копеечный, со мной блатоваться.

– Как-как, ты?.. Пераскея!.. – просипел было Ван, а холод и жар раскатились по жилам и стиснули грудь. Он упал. Из кровати с его стороны выползла чёрная, похожая на крупную гадюку змея. Тьма накатилась на Вана, дыхание спёрло, он ослеп в один миг, и сердце надулось и лопнуло.

«От любви!.. Больно-то как, матушка, от любви!..» – в последний миг подумал он, и утонул в мёртвом омуте.

*************

«Лежала Мать Сыра-Земля во мраке и стуже. Мертва была – ни света, ни тепла, ни звуков не знала, никакого движения. Сказал тогда вечно юный, вечно радостный, светлый Ярила: "Поглядим сквозь тьму кромешную, хороша ли Мать Сыра-Земля, пригожа ли, придётся ли мне по сердцу?". И пламенным взором в один миг пронзил слои мрака. Где Ярилин взор пронзал тьму, там вставало красное солнце. Мать Сыра-Земля пробудилась, как невеста на брачном ложе раскинулась. Жадно пила она золотые лучи, томящая нега по ней разлилась, и услышала она глас Ярилы: "Ой ты гой еси, Мать Сыра-Земля! Полюби меня, бога светлого, за любовь твою, украшу я тебя синими морями, жёлтыми песками, зелёной травой-муравой, цветами алыми и лазоревыми…". Понравились Земле Ярилины речи, полюбила она бога светлого, и от жарких его поцелуев разукрасилась рощами и цветами, морями синими, лесами тёмными, реками серебряными, озёрами медными. И всё жило, и всё любило, и всё пело хвалебные песни отцу Яриле и Матери Сырой Земле».

– Вот тебе «что-нибудь про любовь», как ты хотела, – закончил свою сказку Кощей. Ксюша легла на тетрадь – всё равно не могла держать карандаш толком. Заниматься ей не хотелось. Город за окном дремал под толстым снежным покровом. Знакомые дома, остовы машин на парковке, руины через дорогу – всё замело-забелило, как уродливый торт «Везувий», который они с Беллой пытались скрыть под пышной кремовой шапкой.

Синяки почти все сошли, остались только крупные жёлтые пятна, но и те постепенно рассасывались. Ксюша похудела как жердь и ослабла. Костяшки пальцев набухли, выступили и посинели вены под кожей. Она не ухаживала за собой, и подолгу таскалась в одной и той же одежде, хотя гардероб и так с каждым годом редел.

Но давила совсем не болезнь, а бремя на совести, с которым Ксюша проживала всю Долгую Зиму. Один змеиный укус переломал столько жизней! Но, главное – разрушена золотая мечта Ксюши, которую она почти осязала. Теперь она думала, что мечта эта – о воле. И Саша, и их тайный дом, и уговор жить в любви – всё это заключалось в желании освободиться. Как же больно – снова засесть за уроки Кощея и торчать в опостылевшей Башне! Тайный дом плохо отапливался для зимних морозов, но ничего, они с Сашей как-нибудь выкрутились бы, пережили, в конце концов в доме есть печь, они могли бы топить грибами – перетерпели бы как-нибудь, зато вместе. Вся жизнь Ксюши могла пойти по-новому и превратиться в одну большую добрую сказку.