Отец прокашлялся: то ли проснулся привычный уже бронхит, то ли он просто хотел привлечь к себе мое сыновнее внимание.

Сын повернулся к отцу и поразился повторно: вместо старой травы, разбавляемой, кое-где, чахлым вереском, совокупно расстилающихся до дальнего горизонта, передо мной темнело удивительно спокойное для октября море.

Отец поманил меня за собой и двинулся к воде. На берегу, на узком галечном пляже, я уже без всякого удивления обнаружил большую лодку: корпус выдолблен из единого бревна, борта надставлены грубыми шероховатыми досками. Весло, больше похожее на узкую лопату, в лодке лежало только одно.

– Что встал?
– спросил меня отец.
– Мешки!

Я полез сначала в один мешок, потом во второй.

Содержимое первого из них привело меня в недоумение, второго – заставило задохнуться от восторга. В нем, втором мешке, оказался настоящий стальной шлем, посаженный на крупные клепки, с пристегнутой кольчужной бармицей, нарочитыми отверстиями для ушей и блестящей, будто только что отполированной, мордной маской. Два отверстия, расположенные напротив глаз, были избыточно широки, но я откуда-то уже знал, что бродсворд потому так и называется, что очень широк, что прямой укол им наносится так, чтобы лезвие шло параллельно земле, и, значит, маски таким мечом нипочем не пробить. Еще в голову откуда-то лезло странное «а вот когда в обиход войдет романский клинок...», но так говорили, наверное, обабившиеся франки, и до их мнения мне дела не оказалось.

В первом по порядку, но не по значению, мешке, оказался непонятного вида кожаный... Наверное, пузырь, напоминающий очень грубо выделанный и сейчас сдутый, мяч для игры в гарпаскл, только очень большой.

– Что встал, будущий мужчина?
– уточнил отец.
– Шлем на голову, поплавок надуть!
– и протянул мне освобожденный от рогожного чехла длинный предмет.

Предмет оказался гарпуном, сделанным, как было видно по зеленоватой патине, не из железа даже, а и вовсе из бронзы, и потому редкости и древности необычайной. Древко было охвачено петлей длинной и толстой веревки, ко второму концу которой я и привязал уже надутый к тому времени большой кожаный мяч. Воздух в мяче, кстати, держался вопреки здравому смыслу, и я понял, что поплавок, видимо, на совесть зачарован.

Триста ударов сердца спустя я уже сидел в слегка покачивающейся в отсутствие волнения лодке. Раскачивал мое судно я сам – сначала неловко, а потом все более умело отталкиваясь от спокойной воды тем самым, похожим на лопату, веслом. Куда плыть, я уже знал: строго от берега. Чего ждал от меня отец, я знал тоже: сегодня мой гарпун должен был насмерть поразить Морского Зверя Грю: именно так в нашей древней семье – испокон веку – мальчики становились мужчинами.

– Смотри, сын! Видишь, как ярок Высокий Свет?
– вдруг закричал с берега отец, показывая левой рукой на неожиданное северное сияние, - Белка горной кручи прозревает путь твой сквозь бурю клятв!

– Как Вы себя чувствуете, профессор?
– лицо склонившейся надо мной доктора Тычкановой выражало нешуточную озабоченность.

– Я... Я не знаю, - во-первых, я действительно не знал. Во-вторых, и вовсе слабо понимал, где нахожусь и что происходит. Саму Тычканову я, конечно, узнал сразу же, себя вспомнил нынешнего и верно, а вот в отношении всего остального были серьезные вопросы, и, в первую очередь к себе самому.

Видите ли, история, которую я вспомнил... Это была история чья угодно, но только не моя. Я, будущий профессор Лодур Амлетссон, действительно родился в середине октября, семнадцатого числа, только произошло это в последней четверти просвещенного и технологичного XX века. Поэтому выход в море за первым зверем состояться, конечно не мог.

В нашей семье, насколько мне известно, лодка давно была, выражаясь современным языком, виртуальной: просто некий рисунок, не очень похоже выполненный на земле. Гарпун, правда, был настоящий, но без поплавка, и метать его приходилось, стоя на твердой земле и на очень небольшое расстояние. Наконец, мишенью выступал не опасный и страшно по нынешним временам редкий, Морской Зверь Грю, а его реалистичное изображение – из тех, что сильно пьющий маляр может сделать валиком на обоях, прикрыв, для пущей надежности, залитые самогоном глаза.

В общем, воспоминание мое было больше похоже на сон – такие снятся при жестокой лихорадке.

Наконец, я окончательно пришел в себя.

Мохнатое мое туловище, полностью, правда, одетое, возлежало на кушетке в осмотровой комнате: той самой, которую совсем недавно имела в виду недоумевающая доктор Куяным Тычканова. Кроме нее самой, в помещении присутствовали обеспокоенные товарищи, все в белых халатах: старший лейтенант Мотауллин, администратор Бабаева, конструктор Ким и некоторые другие официальные лица, к стыду моему, в тот момент не опознанные. Отчего-то немного неприятным оказалось отсутствие инженера Хьюстона, но тот, видимо, просто не был поставлен в курс происшествия.

Коллеги наперебой обозначали озабоченность и выражали надежду на то, что все будет хорошо – ровно до тех пор, пока (через минуту после моего счастливого и окончательного пробуждения) сочувственная шумная толпа не была изгнана из осмотровой негодующей доктором Тычкановой.

– Как Вы себя чувствуете?
– повторно вопросила Куяным после того, как за последним из посетителей закрылась дверь.

– Намного уверенней, - ответил я, сделав это, впрочем, гораздо бодрее, чем себя в тот момент чувствовал.