Мы зашагали по каким-то рытвинам и буграм. Я злорадно улыбался, слыша под холодильником тяжёлое дыхание Чикина.

– Так держать, – крикнул я, – треть пути уже пройдена!

– Надо было всё-таки машину поймать, – простонал Чикин. – Давай поменяемся.

– Не, – отозвался я, – у меня в спине хронический позвоночник. Мне нельзя сильно напрягаться. Я уж и так на пределе допустимых нагрузок.

– Я тебе это припомню, – задыхаясь, произнёс Чикин. – Я же практически один его тащу, а ты сзади вихляешься. И зачем тебе вообще холодильник? У тебя же дома "Бирюса" стоит уже.

– А ну-ка опусти, – приказал я.

Холодильник встал в центре огромного коричневого пустыря, утыканного редкими щетинками травы. Я посмотрел в небо.

– А знаешь, Чикин, – сказал я мечтательно, – ты, пожалуй, прав. Холодильник мне действительно не нужен. Я его тебе дарю.

Я похлопал холодильник по глянцевому боку и направился дальше, оставив растерянного Чикина наедине с "неодушевлённым ящиком".

– Эй! – кричал он. – Стой! Стой, кому говорят! Я тебя уволю! Завтра же!

"Ну да?"– усомнился я мысленно и отключил слух, принявшись внимательно разглядывать приближающийся жилой массив. Чикин долго ещё бесился позади, даже не пытаясь меня догнать. Он-то знал, что теперь никакими уговорами меня не заставить вернуться.

Я усмехнулся, представив хлипкого Чикина, который тащит холодильник обратно, в закрывшийся уже магазин, чтобы попросить вернуть деньги.

У подъезда мне встретилась тётя Галя.

– Ты что, с работы? – поинтересовалась она.

– Ага, – ответил я. – С неё самой.

– И что вы там делаете, на этой своей работе? – недоверчиво вопросила она, оглядев меня с головы до ног.

"Ну вот, – подумал я, – и эта тоже". Не ответив, я шагнул в подъезд.

– Всё шо-то работають, – услышал я позади.

Я поднимался к себе.

Едва я открыл дверь, на меня бросилось четырёхногое лохматое существо с длинной умной мордочкой.

– Здравствуй, Анита, – улыбнулся я и почувствовал, как её мокрый шершавый язык тычется мне в нос. – Ну хватит, хватит.

Анита сбросила передние лапы с моей груди и, весело виляя коротенькой шишкой, заменяющей хвост, забежала в комнату. Я запер дверь и облегчённо вздохнул – теперь извне меня побеспокоит разве что солнечный свет, бьющий в окно.

Я скинул ботинки и прошёлся по колючей дорожке. Анита поджидала меня возле шкафа, не понимая, почему я не бегу, как обычно, с порога к ряду одинаковых тетрадей в толстых переплётах, чтобы не забыть, чтобы успеть записать очередной шедевр…

– Ничего сегодня нет, Анита, – развёл я руками. – Ты уж прости.

Взгляд её потускнел, радостный хвостик поник, и шерсть, кажется, перестала лосниться и переливаться под лучами Солнца.

– Ну, извини меня, – пробормотал я. – Пожалуйста. – Мои ноги подкосились, и я сел перед ней на колени. – Эти люди вокруг – они плохие. Не обращай на них внимания.

Анита отвернулась и засеменила к своей подстилке в углу. Я поднялся и сел в кресло. Рука потянулась к одной из тетрадей – последней в ряду. Я раскрыл её на случайном месте.

– Загадка номер 84326, – прочитал я. – Крыльями машет, а летать не может. Знаешь, Анита, ответ?

Анита лежала, положив голову на передние лапы, и не шевелилась.

– Тут написано "ветряная мельница", – я с размаху воткнул тетрадь на прежнее место. Шкаф дрогнул, словно насторожившись.

– Врут, гады, – вздохнул я, оглядывая книжные полки со своим многолетним трудом. – Это я. Крыльями машу, а летать пока не выходит.

Я встал. Делать было нечего, да ничего и не хотелось.

– Слышь, Анита, – я открыл дверки шкафа и достал большую белую подушку. – Я, пожалуй, посплю. Когда нечего делать, лучше спать, потому что когда есть необходимость что-то делать, всегда спать хочется. И потом – во сне всякие интересные мысли приходят.

Анита настороженно приподняла ухо.

– Вот только когда просыпаешься, уже ничего не помнишь.

Ухо опустилось, послышался вздох, и я понял, что настроение Аниты испортилось окончательно.

Я лёг на спину, подложив под голову руку, и закрыл глаза.

Из прихожей донёсся писк телефонного зуммера.

– И как всегда вовремя, – процедил я, поднимаясь и подходя к аппарату. – Алло!

Из трубки лилась громкая негритянская музыка.

– Слушаю! – рявкнул я.

Послышался чей-то смех, и в трубку наконец заговорили: