— А если мы ее найдём, то что?

— Тогда я буду самым счастливым на свете. Но этого никогда-никогда не допустит моя мать. Потому что, как я уже говорил, я потомок могущественнейших магов и не имею права быть простым бардом.

— А если ты сядешь на трон, тогда можешь быть бардом?

— Тогда могу, только я не хочу на этот трон. Я ненавижу этот трон. С самого детства мне его пихают вместо со сладкими леденцами и колыбельными. Меня не существует, существует только вымышленный Миролюб на троне. Я не важен был никогда и никому. Вся моя жизнь — это жизнь ради того Миролюба-короля. Ты бегал с ватагой мальчишек, у тебя есть Лея. Да ты уже смог любить! Понимаешь? А я? Ничего у меня не было, кроме служения трону. Ни-че-го! А с магами меня этими поселили чтобы я впитывал их знания и понемногу переводил на себя, это не жизнь была, не берегли меня. Это была тюрьма, в которой я должен был на себя переводить магическое искусство. А чтобы я не увиливал, за мной зорко следила охрана. И больше в моей жизни не было ничего. Вообще ничего.

— Погоди, то есть Борис все знал о тебе?

— Нет, конечно, поэтому мать и жила в корчме рядом, чтобы Борис меня ненароком Гоге не сдал, как мага…

— И всё вот это, всё это ради чего? Для чего ты остался без детства? Ради чего я остался без дома, семьи и любви?

— Тебе же сказали: идёт война за трон. Одни считают, что его должен занять ты, другие — я. Нас никто не спрашивает. Мы — фигурки, которые переставляют те, кто хочет управлять судьбами людей.

— Ну, всё! Хватит! Это невыносимо! Неужели ничего нельзя сделать?

— Почему же? Уже что-то происходит. Ведь тебя не убили в первый раз, когда ты попал в корчму? С тех самых пор что-то пошло не по тому пути, который для нас уготовили наши проводники… А кстати, о хорошем, твои желания начинают сбываться. У тебя есть приключения, и есть бард, который может их описать!

— А ведь и правда! Может, всё и не так плохо, — рассмеялся Иннокентий. — А ты ведь и правда говорить мастак. Вон какие стихи давеча загнул про АПОЖ!

— АРОЖ, — поправил его Миролюб.

— Не важно. Пошли посмотрим, что там за светопреставление. Да и надо подумать, как вернуть тебе лютню.

Они встали и двинулись к окну.

— Да, а все-таки, что про тех, что с флейтами? — остановился Иннокентий.

— О-о, — поднял палец вверх Миролюб. — Флейтисты удивительнейшие люди. Если барды участвуют в делах мира, то флейтисты участвуют в управлении отдельными жизнями, как правило, жизнями могущественных людей. Вдыхая и выдыхая через флейту, они могут наполнить жизнью любое существо, а могут и высосать из него жизнь. В любом случае, если человек нашел флейтиста, он уже никогда не выберется из-под его влияния, навсегда оставшись зависимым от него.

— Они и мертвых могут что ли? Как это ты сказал — наполнить жизнью…

— Флейтисты… Могут… Вопрос — хотят ли они этого? Чаще всего они тратят это умение на себя, оставаясь бессмертными…

— Да! Да! Моя Королева! Моя Королева! Сию минуту! Я найду этого старого ключника и выпущу Вас! Моя королева! Слушаюсь, моя королева!

Лекарь боком, приставными шагами, полусогнувшись в поклоне стремился как можно скорее покинуть стены «строгих» подвалов. Гулкое эхо кричало ему вдогонку:

— Уничтожу-у-у! Казню-у-у!

Оказавшись на солнце, не сильно понимая, что нужно сделать в первую очередь, лекарь опрометью кинулся на торговую площадь. Там у старой сморщенной тетушки накупил успокоительных отваров и поспешил домой, надеясь прилечь и выспаться. Но тут же вспомнил, какое важное дело ему предстоит. Лекарь скорчился, как от внезапной острой боли. Сейчас ему внезапно захотелось не успокоительных отваров, а яду, и побольше, причём не важно, кого нужно было травить: его самого или королеву, или ключника. С досады бабкины отвары он швырнул под ноги и заторопился к дому тюремщика.

«А вдруг старик ушел куда-нибудь по делам? — спрашивал лекарь сам себя. — Что же делать тогда? Где его искать?»

За такими раздумьями он и не заметил, как добрался до низенького, поросшего мхом домика на самом отшибе улице, одиноко стоящего за полем некошеных одуванчиков.

Лекарь набрал в грудь побольше воздуха и решительно постучал. Дверь оказалась не заперта. Да и сам старик сидел боком к нему за столом, уплетая то ли вареники, то картошку…

— Приветствую, любезный! — радостно начал разговор лекарь.

Гость немного подождал, пока хозяин обратит на него внимание, но поскольку дело он принёс с собой чрезвычайной и тем более государственной важности, поправ приличия вскоре продолжил:

— Любезный! — сказал лекарь, громко откашлялся и сделал шаг к старику.

Старик и ухом не повёл, даже не пошевелился в сторону лекаря. Как сидел, жевал свои галушки, так и сидел дальше. Лекарь подошёл ещё ближе, полагая, что причина такого поведения в глухоте пожилого человека, и снова решился потревожить его, однако, в горле лекаря моментально пересохло от увиденного. Вместо слов из него вырывалось только какое-то негромкое писклявое «А-а-а».