В зеркале отразилась юная барышня с розовыми щеками, серыми пронзительными глазами… Разглядывая отражение королева залюбовалась им, как будто смотрела на кого-то другого. Вспомнив, что теперь так выглядит именно она сама, Евтельмина стыдливо отвела глаза, но через мгновение снова взглянула на собственное отражение. Сначала украдкой, а потом и вовсе уверенно. Королева любовалась собой, впервые за 40 лет.

Под окном слышались какие-то крики, заглушавшие пение птиц. Евтельмина выглянула в окно. На деревянном наскоро сооруженном помосте палач накидывал грузную витую петлю на шею какой-то толстухи.

«Интересно», — подумала королева. — «Что этим людям не живется в мире с другими, ну вот зачем надо воровать или что-то там еще, чтобы потом быть повещенной под моим окном. Не знаю, что она сделала…»

Королева вскрикнула, моментально вспомнив, в чем виновата толстая женщина на площади и в чем была высунулась по пояс в окно прямо на показ толпе собравшихся:

— Палач! Палач!

Но толпа заглушала ее крики. Королева пробежала по комнате в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы привлечь внимание королевского убийцы. В дальнем углу на глаза ей попался кривой длинный рог в человеческий рост. Королева попробовала дунуть, и о чудо — из него вышел некрасивый, но вполне слышимый звук.

Евтельмина ухватила его руками и потащила через всю комнату к окну. Так кошка тащит кусок мяса, тяжелее и больше ее самой, сворачивая по пути все предметы и роняя попутно все, что препятствует продвижению к выбранному ею месту.

Кряхтя, упираясь ногами, Евтельмина взвалила рог стороной с широким отверстием на подоконник, а сама пристроилась с другой стороны, приготовившись дуть изо всех сил. Что-то пошло не так, рог заскользил, королева потянулась за ним, но была не в силах удержать его. Мощный, он выпал из окна и, судя по визгу и воплям, внизу в кого-то попал.

Королева аккуратно высунулась в окно, чтобы посмотреть и оценить масштабы бедствия, которое она произвела.

Снизу несколько пар глаз одновременно посмотрели на верх, чтобы сурово осудить взглядами того, кто бесчинствует наверху.

Королева наткнулась на эти взоры, как на штыки, но больше всего ее поразил труп лошади, судорожно брыкающей задними ногами и плюющей красной кровавой пеной. Из тощего пуза бедного животного торчал рог, по временам издавая звуки, будто лошадь пыталась странным образом в него дуть.

Королева от неожиданности присвистнула, но тут же спохватилась и закрыла рот руками. Она была в растерянности, что делать — было непонятно. Всегдашний ее номер с криком «Пошли вон!» здесь бы не прошел, и это она понимала. Страх перед толпой, такой дикой, неприрученной, не той, которую составляли ее слуги и придворные, всегда готовые склониться перед ее величием обуял ее. Евтельмина дрожала от ужаса, вглядываясь в это множество безвкусно одетых и дурно пахнущих людей. Их было так много, что они могли все, могли запросто вот прямо сейчас схватить ее и растерзать, могли закидать камнями, и стража бы ничего им бы не сделала, просто не успела бы, они могли бы разрушить замок. Этот живой волнующийся океан, стихия, неподвластная никому на свете, а уж тем более ей, хрупкой женщине, которая сейчас чуть не убила одного из них. Королева зажмурилась и зарыдала, ей стало невыносимо жалко себя. Вот именно сейчас, в тот день, когда она наконец-то стала красивой, такой милой. Сегодня решительно не хотелось умирать, тем более вот так, с утра.

Евтельмина услышала гул, нарастающий снизу, там что-то кричали, кричали громко, и как будто все вместе одно и то же. Слов было не разобрать, королева рыдала уже во весь голос. И тут она стала различать, как ей показалось, отдельные выкрики.

Что это? «Да здравствует королева?!» Уж не показалось ли? Нет, точно, за окном все эти оборванцы кричали одно и то же:

— Да здравствует королева!

Флейтист оттаскивал Евтельмину от большого королевского окна.

— Они любят меня! — кричала королева исступленно. — Они любят меня! Я нужна им!

И продолжала упорствовать, выставляя себя в ночной сорочке по пояс на обозрение всей запруженной жителями мостовой.

Снизу сначала молчали, когда впервые увидели монаршую особу, с перекошенной лямкой на плече и торчащей из-под белья немолодой грудью. Потом находчивые слуги королевы стали кричать положенное в случаях снисхождения королей до простых смертных «Да здравствует!». Но Евтельмина не сдавалась, ее лицо то появлялось в огромном проеме окна, то исчезало в нем, то снова появлялись лицо и рука, иногда высовывалась нога. Люди забыли об осторожности и стали выкрикивать не совсем приличные слова. Некоторые даже пробовали смеяться. Предприимчивые, сбившись в небольшой кружок, делали ставки, что покажется первым в следующий раз: рука, нога или лицо. По толпе начали прохаживаться королевские хранители, но и они не могли часто удержаться от смеха, когда появляющаяся королева в окне, радостно раскрыв рот и что-то вопя, исчезала вскоре в глубинах комнат, как бы утаскиваемая невидимым духом.

— Ты слышишь?! Они любят меня! Меня! — не сдавалась Евтельмина.

— Тебя, тебя, только отойди от окна, — повторял флейтист. — Тебе нужно как можно скорее отозвать палача, чтобы сберечь жизнь той женщине на площади.

— Ах! Да! Конечно! Погоди, а они любят меня почему? Потому что я вот правильно все сделала и теперь красивая? — запыхавшись переспрашивала королева. — Слушай, а если я вот сейчас эту жируху не спасу, я что? Я тоже буду как она?

— Будешь, — уверенно соврал флейтист. — Поэтому поторопись.