Иннокентий дотронулся двумя руками до того места на ноге Казимира, которое казалось наиболее уцелевшим, закрыл глаза и попытался представить, как какие-то жизненные токи из земли, из облаков, из воздуха тонкими струями вливаются в повреждённую конечность. В какой-то момент он ясно увидел тончайшие нити, протянувшиеся перед ним отовсюду, в следующий миг Иннокентий заметил, насколько плотной была эта паутина из разноцветных полосок света. Он знал, что стоит протянуть руку и захватить нужное количество необходимых световых бликов, и всё будет хорошо. Однако, нити были неуловимыми, вот они были рядом, но как только Иннокентий пытался зацепить их, разбегались, смешиваясь с другими, меняя цвет.

— … на той стороне бел-горюч камень Алатырь… — уловил Иннокентий краем уха и мысленно ухватился за непонятные слова.

В то же время он почувствовал, что нужные световые полосочки сами ложатся ему в руку, запечатывая при помощи Иннокентия все пробоины, все недостатки в ноге старика…

— Ну начинай же, что ты стоишь? — требовала Лея плаксивым голосом. — Ведь он умрёт вот-вот.

Иннокентий открыл глаза. Перед ним был порозовевший смеющийся Казимир. Юноша перевёл глаза на ногу старика. Та была целёхонька.

«Всё-таки потерял сознание,» — расстроился Иннокентий. — «Бедная моя Лея, кто же тебя теперь спасёт?!»

— Паря! — толкнул его в плечо Казимир. — Да ты и вправду маг! Ах ты, бел-горюч камень, стервец!

Мир был тот же, что и раньше, но и вовсе не тот. Прежде всего: старик хохотал, а Лея молчала. Это уже было нелогично.

— Врежь-ка мне, дяденька, — попросил он старика.

Затрещина откинула юношу достаточно далеко от места, где он стоял.

— Ну что? Поверил теперь? — счастливо улыбался Казимир.

Через мгновение видение старика перед глазами Иннокентий закрыла быстрая тень, напоминавшая его Лею. Тень подпрыгивала, доставая до пояса старика, пытаясь уронить его с лошади.

— Ты что делаешь, гад! Говорила же я, что этому гаду верить нельзя! Зачем ты его лечил только?! Вот она благодарность вражья!

— Лея! — не выдержал Иннокентий. — Ты сказала, что его нужно лечить!

— Так это я во всем виновата?! — задохнулась гневом девушка.

Старик хохотал, Лея скакала, Иннокентий откинулся на траву и глядел в небо. Новый мир был прекрасен.

Приятным голосом Казимир затянул какую-то старую песню про то, о чём все давным-давно забыли, про радостный труд, про то, что матушка-земля явилась к человеку, принося ему свои дары, и про то, что человек обнимал землю, отдавая себя всего ей, про разговоры с волками и лисами, про любовь воды, про нити дождя и про то, что счастье — это и есть то самое настоящее, что существует в Краю, а всё остальное — неправда. Слова в песне вроде и были знакомые и понятные, но то ли порядок их следования друг за другом был перемешан, то ли ещё что похитрее, но разобрать их было нельзя, хотя от них поднималось в теле и разрасталось небывалое тепло, выливаясь из глаз слезами, прожигающими щёки и уходящими в саму землю, делая ее сырой и теплой.

— Ну что ж, говори, — услышал Богдан голос позади себя.

Он обернулся, перед ним, скрестив руки на груди, стоял Вениамин.

— Что? О чём ты, Веня? — переспросил Богдан.

— Богдан, — строгим голосом сказал Вениамин. — Смелее, ты же не трус, ты собирался мне доложить о…

— О..?

— О-о-о?

— Вень, пойду я, этак мы с тобой чего доброго и песни петь начнем хором…

— Иди-иди, — глядя на удаляющегося Богдана сказал книжник. — Трус! Подлый трус!

— Что ты сказал, Веня? — обернулся Богдан.

— Я сказал, Богдан, что ты трус. Подлый трус! Да-да! Повторить? Может, быть ты и в этот раз не расслышал? Я сказал, что ты трус!

Вениамин мог бы говорить так достаточно долго, если бы не кулак товарища, угодивший ему прямо в нос. Книжнику показалось, будто в голове его раздался какой-то чудной необычайный хруст, и в то же мгновение что-то теплое защекотало его верхнюю губу, как будто сороконожка своими лапками перебирала по ней. Вениамин попытался смахнуть невидимую гусеницу и только тут заметил кровь. В этот миг он понял, что ему только что сломали нос, и одновременно поняв это, почувствовал резкую боль.

Выставив перед собой окровавленную руку и тараща на нее испуганные глаза, Вениамин с открытым ртом побежал сначала прямо в обеденную залу, потом, передумав на полпути, развернулся в обратном направлении.

Богдан не удержался и подставил ножку бывшему приятелю. Это вышло как-то само собой, ещё с детских лет была такая привычка: бежит кто-то, орёт, а потом раз — и исчез, лежит, молчит.

Из соседних комнат высыпали приятели и замерли, удивлённо наблюдая лежащего предводителя.

— Зажмите нос ему и запрокиньте голову! — выкрикнул из коридора Борис.