– Болит что-то?

– Все.

– Сильно?

– Сильнее не бывает.

– Хороший вечер, говорю!
–  веселясь, подтрунивал Габриэль, - на душе легко.

– Знаешь у кого на душе легко? У тунеядцев и дураков.

– Меня в список забыл внести.

Габриэль расхохотался.

– Прохвост, в этом весь ты. А что до вечера, то да, действительно хорош.

Майлз подполз чуть повыше и опрокинул голову на еще несмятую траву.

Вдалеке раздался женский крик и веселый щебет детворы. Назойливый комар попискивал у правого уха. Ветерок обдувал горячую щетинистую щеку. По указательному пальцу бежал заплутавший муравей. Теперь Майлз камень, пролежавший на этом месте много десятков лет. Камень, на который усаживались уставшие путники и раскладывали свои скромные пожитки. Камень, омываемый дождем и укрываемый снегом. Настоящий камень, дикий и живой. Не такой, из каких состояли стены и башни замка. Другой. Те камни вытесывали специально, подгоняли под размеры и укладывали на собратьев. Его же вытачивал ветер и время. Его сюда уложила сама природа и велела лежать крепко.

– Ты не задумывался, что будет после всего этого? После университетской жизни, после постоянных твоих попоек и мордобоев.

Габриэль прищурился, рассматривая темное облако с красным ободом.

– Задумывался, - коротко ответил он.

– Смешно, правда? Тринадцать лет вдруг закончатся через шесть недель.

– Тринадцать долгих лет, тяжелых.

– Но ведь таких привычных. Ты сможешь жить по-другому?

– Не знаю.

– А я смогу. Мне здесь плохо, в этой агрессивной среде. По правде говоря, хочется домой, к покою.

– Запаршивеешь в своем покое. Отдыхать рано. Я вот уеду отсюда сразу же, как смогу, но сделаю это по той причине, что мне тут тесно. Этот город бесперспективен и уныл, да и в половине пабов меня знают в лицо, отчего не наливают. Загляну в отцовское имение и рвану в столицу. Там подыщу подработок и со временем устроюсь. Может быть, открою свою контору или даже займусь торговлей.

– Лучше накопи на винокурню.

– Слишком хлопотно и убыточно при условии, что половина конечного продукта будет оседать у меня в желудке. А что до тебя. Какие планы имеются на ближайшее и не очень будущее?

– Добраться до дома и увидеть любимые лица.

– Жалкие планы, - отрезал Габриэль, - ну увидишь ты их и что же, все? В склеп?

– Брось это. Я описываю свои нынешние желания, а ты принимаешь их за нечто равное высшей цели жизни.

– В таком случае, что есть эта самая цель?

– Наверное, семья, - Майлз помолчал, - дом, потомство.

– Кошмар. Вот уж чего я никогда не стану делать, так это заводить семью. Вы с твоей барышней делайте, что вздумается, а меня заранее спишите со счетов.

– Что ты вообще говоришь? А дети, разве тебе нет до них дела?

– Эти розовые черви? Надеюсь, участь стать их кормильцем меня минует.

– Ну и к забвению тебе дорога. После смерти тела, мы живем в других людях – в своих потомках. Если же их нет, ты умрешь. В конце концов, ты не имеешь право прерывать на себе род. Только подумай, сколько сотен предков создавали нас. Это цепь, в которой мы служим лишь звеньями и наша первостепенная обязанность стать ее продолжателями.

– Не лезь ко мне с этими проповедями. Не я, так кто-нибудь другой наплодит новых людей. Дела мне нет не до каких цепей и прочей белиберды. Никакой благородностью тут и не пахнет, ибо все это вложено природой, а иначе бы все поисдохли.

– Дело вовсе не в природе, Габриэль. Не хотелось бы переходить на оскорбления, но похоже, что ты не познал в детстве ценность и значимость семьи.

– О, я познал ее сполна! Знаешь, лучше родиться без глаз, чем видеть, как отец приводит домой баб, чем видеть синяки на лице и руках матери, видеть три мертворожденных сестры подряд. Вот она твоя ценность семьи – терпеть все. А она не стерпела, мать-то. Повесилась в подвале. Это был ее вклад в улучшение благосостояния семьи, потому что после этого отец остепенился, и мы зажили вдвоем почти что счастливо.

– Это печально.

– А чего печального? Может наша семья и уменьшилась, но зато в ее остатке хотя бы можно жить. Не сложись все так, я никогда бы не попал сюда и никогда бы не стал учиться, как положено. Спасибо веревке и подвальной балке.

– Так нельзя, - попытался вставить Майлз.

– Еще как можно. А если ты дальше своего беззаботного розового детства не видишь и не хочешь видеть, то мне плевать. Наши жизни вот-вот разойдутся, и каждый самостоятельно начнет строить идеалы. Для тебя это дом, для меня – я сам.

– Один человек в моей семье говорил: «Несчастен тот, кому некуда пойти».

– Я пойду в трактир и уж точно несчастным не буду, хе-хе.

– Как же. Эти трактиры до добра не доведут.

– Я мог бы поддержать дискуссию на тему, что есть добро, но как-то лень. Сейчас было бы неплохо поесть. У тебя деньги остались?

Габриэль встал с травы и неуклюже потянулся, разглаживая складки на спине куртки.

– Остались, - протянул Майлз, не спуская с него глаз.

– В таком случае, что мы тут еще делаем? Айда в «Ржавую пику».