Вот бы увидеть, как все происходило! Это был бы неоценимый, невероятный опыт, доказывающий, что сила мысли намного влиятельнее и значительнее, чем предполагалось ранее! Это же открытие!

Но почему несущие службу в тайной комнате, рядом с влиятельными камнями не преображаются и не претерпевают изменений? Точно! Все дело в медальоне. Не зря же Виколот поведал, что после его извлечения сразу же начался регресс, продолжающийся до сих пор…»

Теоретически ученый представлял, как подобное превращение могло происходить, но на практике никогда ничего подобного не испытывали. Тем не менее, вскоре появились первые догадки, как провести обряд очищения. После одобрения Старших, Альгиз со спокойной совестью взялся за дело. А Бокаса, тайно радуясь, что брат угомонился и занялся полезным делом, желая закрепить успех, поддержала идею.

***

С каждым днем Бокаса выглядела хуже. При последней встрече, два дня назад, появилась с земляным, нездоровым лицом и отталкивающей худобой, а потом внезапно перестала выходить в люди, предпочитая отсиживаться в комнате. Все бы хорошо, но Ло чувствовал ее злорадство, повышенную нервозность, и находил единственный ответ: она что-то задумала.

Другие поговаривали, что занедужила, но это было неправдой. К лекарю она не обращалась. Даже ее брат, увлекшийся Сахатесом и мысливший только об открытии, чувствовал: не к добру резкие перемены сестры.

Из-за тревожного предчувствия Долон не находил места, пытаясь предугадать грядущие козни. Будь его воля, давно бы напоил зельем и заставил разъяснить подозрительно быстро ускользающие мысли от Созерцателей. Обдумывая любые, даже нелепые варианты припомнил и слова Тамаа, что у Бокасы странный взгляд. В памяти всплыл пустой, потерянный взгляд непроглядного, вгрызающегося в освежеванную кошачью тушку, и сомнений не осталось.

Наметившиеся на переносице морщины, прищуренные сверлящие глаза с поджатыми губами на осунувшемся лице Ло расстраивали и Виколота, и Иву.

– Хочешь, схожу к ней? – Сестра готова была переступить через неприязнь, лишь бы развеять угрюмость названного брата и увидеть косую полуулыбку, но он промолчал.

Как бы Ивая не старалась сдерживаться, достаточно искры, чтобы между ними воспламенилась ссора и довела расстроенную Тамаа до слез. Представив, как она утирает слезы и смотрит на стены крепости, по груди разлилась тяжесть.

– Я к Клахему, – бросил он, срываясь с места.

– Он может быть занят.

– Подожду.

Хлопнула дверь, обдав Иву резким порывом ветра.

– Совсем переменился, – недовольно проворчала она.

– Переживает.

– Можно подумать, я не переживаю за Пену и Млоаса.

– Их краснорожая так не ненавидит. Спит и видит, как расквитаться с Тамаа.

– Не нужно было связываться. Говорила же, несчастья приносит!

– Уж тебе-то счастье перепало, руку тебе спасла.

– Надоели с поучениями! Аж тошнит!
– Ива раздраженно потрясла рукой у горла. – У-у, как!

– Когда-нибудь и на тебя снизойдет любовное сумасшествие.

– Фу! – вскочила сестра. – Эта зараза мне не грозит.

– Не зарекайся, придет время, – Виколот вперился хитрющими глазами и, не мигая, смотрел на нее.

– Вот уж нет! Не дождетесь! Еще не родился тот… - бухтела Ивая, выскакивая из комнаты.

– И он так мыслил, а вон как Боги пошутили! – смеясь, успел выкрикнуть Брат перед хлопком закрывающейся двери.

***

Разговор с Клахемом шел тяжело. Не ругались и не спорили, но смириться с упертым решением старика - выжидать до конца, было неимоверно тяжело. Тамаа для них ничего не значила, а он хотел, но не мог для нее ничего сделать. Даже спрятать невозможно, если только в дикую пещеру в непролазном лесу, где ни души на многие ла.

– Не трясись, как голопузый щенок! – прикрикнул недовольный Клахем скорее для вида, чем действительно от злости. – Жди! Немного осталось.

– Чего ждать, если достаточно нескольких глотков и простого обряда, чтобы заставить лицемерку покаяться?

– Тебя забыл спросить! – возмутился старик. – Думал, ты умнее! Или понимаешь, но хочешь пойти на поводу желаний? Излишне заботишься о ней, забывая, что Братство превыше всего! Темная сделала тебя бесхребетным, – сейчас он действительно был в бешенстве и сверлил холодными глазищами.

Долон молчал, но злые, жгучие, почти черные глаза в ответ горели дерзостью и нахальной непочтительностью. А кривая усмешка, застывшая на губах, упрекала в слабости. Клахем вышел из себя.

– Сядь! И слушай! – рявкнул он, тяжело дыша. Немного переведя дух, обратился к Кинталу, в последние дни почти неотступно находившемуся рядом:

– Будь добр, принеси отвар. Разговор будет долгим, как бы горло не пересохло.

Глядя, как хромающий помощник ковыляет к выходу, глупо было ожидать полный чайник с кипятком. Пока донесет, остынет и половину точно расплескает, но Клахем хотел, чтобы Долон остался без поддержки.