Теперь же, с тревогой взирая на Тамаа, уже не сомневался, что скоро придут и за ним, чтобы сотворить нечто еще более ужасное, чем прежде. Злился, что ненавистный брат предал Тамаа, подло отделавшись от нее, как опостылевшей обузы, и отчаянно сожалел, что утратил кровожадность и массивность. Сейчас бы, не задумываясь, набросился на предателя и тех, кто причинил ей боль.

Едва корка подсыхала, угрюмый Сахатес, яростно сопя, вновь принимался размазывать грязь по Тамаа. Расчесанная кожа покрывалась волдырями, суставы опухали… Он не понимал, почему ей так быстро становится хуже. Он же не менялся так резко?!

Тамаа забывалась на короткие мгновения, а потом вновь начинала стонать от мучений. Когда стемнело, и ночная прохлада опустилась на землю, прижался к ней, чтобы не чувствовала себя одинокой. По горькой иронии, теперь о ней заботился он.

Однако в глубокую полночь за дверью вновь послышались знакомые шаркающие шаги садовника. В замке провернулся ключ, и в хлев осторожно просунулась седая голова. Встретившись глазами со страшилищем, Брат Тауш шепотом спросил:

– Жива?

– У-у- оды-ы! – промычал в ответ страшила, и мужчина грустно ответил: – Жаль, что твои успехи пришлись на такое несчастье.

Что происходило, никто не знал, но Братство чувствовало неладное. Не таясь, обсуждали, что Клахем подписал указ, обязывающий пройти темную обряд признания, но почему на нем не присутствовал ни он, ни Долон? Почему прошел тайно, если желающих посетить было предостаточно? И подозрительнее всего было, что заправляла всем Бокаса. Уж Долон-то должен был появиться, ведь Тамаа приволокли в крепость связанной!

Спешка и скрытность проводимого дознания, подозрительное исчезновение Братьев, отрешенные, хмурые лица оставшихся Старших и Созерцателей подтверждали догадку, что происходит нечто необратимо опасное, наполнявшее воздух напряжением.

Цитадель погрузилась в молчание, скорее похожее на затишье, чем на смирение. Еще утром ворота крепости заперли. Тауш едва успел отвести Чиа в город, опасаясь, что девочка тоже попадет под раздачу.

***

Клахем спешил, перескакивал через ступени, прижимая руку к груди и жадно хватая ртом воздух. Кружилась голова, но он не смел остановиться и перевести дух.

«Нужно спешить! Дать знак и остановить безумие! Только бы успеть, успеть…»

Еще никогда ранее лестницы не казались такими бесконечными и крутыми, а знакомые коридоры - пугающими лабиринтами.

«Решается жизнь Кинтала и Ло. Нужно спешить. Быстрее, еще быстрее… - сбиваясь, бубнил слабеющий старик. От дурных предчувствий и перенапряжения дрожали ноги.
– Боги, дайте сил! Лишь на несколько мгновений даруйте юную прыть!»

Он торопился добежать до тайника, вложить записку с приказом в глиняный составной шар и бросить в узкий желобок.

«Верный Куаес знает, что делать, нужно лишь добежать».

Клахем знал переходы, как свои морщины на ладонях, и никогда не терялся. Но сегодня был сам не свой и поздно заметил, что идет не той дорогой.

«Как же так?! Где, на каком повороте ошибся?» - от охватившей паники почти не мог сосредоточиться и сообразить, что делать дальше. Резко подступившая сонливость сменила возбуждение и оглушила.

«Когда успела опоить?» - вздрогнул, чувствуя, как стремительно покидают последние силы. Сильное головокружение и острая боль вынудили прислониться к холодной стене. Перед глазами плыли черные пятна.

«Боги, только не это!» - взмолился Клахем – Я должен...»

Опалил жар, и липкий пот заструился по и без того взмокшей спине. Сердце колотилось, пытаясь выскочить из груди. Ослабшие ноги подкосились, и седой, изнеможенный старик рухнул на камни.

Клахем бы заорал, завопил от отчаяния, но не мог. Раскинувшись на боку, с трудом понимал, что происходит, но последняя мысль была о наказании.

«Боги покарали за гордыню. Старый глупец! Переоценил силы и подвел к гибели самое дорогое, что имел…»

Руки онемели и потеряли чувствительность.

***

Постоянная тошнота не отступала, выворачивая наизнанку. Нутро болело и сокращалось, принося боль и дурноту. Всего за два дня Долон стал ощущать себя слабым червяком.

Если бы раньше кто-либо сказал, что он, лежа в воняющей жиже, будет скулить от отчаяния и утраты, а Баса, разглядывая его униженным, лежащего в рвоте и желчи, брезгливо кривить рот, рассмеялся и двинул бы по морде. Но теперь, когда подобное происходило наяву, испытывал безразличие к своему унижению, и дикую, отчаянную ненависть и горечь.

«Не уберег!» - изводил себя истязающими упреками, думая о Тамаа.

Баса рассказывала о ее обращении столь уверенно, злорадно, без малой доли сомнения, что ему хотелось орать, бить, пинать, но цепи и отсутствие сил лишали и этого.

Бокаса навещала так часто, что стул, поставленный для удобства перед решетками камеры и нагретый ее задницей, не успевал остывать.

«Устроила бунт, и нет бы рыскать, беглеца искать. Вместо этого скудоумная, самонадеянная идиотка сутки сидит передо мной в казематах, словно в ее цепких лапах надежно и нерушимо зажата власть!»