Шрифт:
День пролетел быстро, а со сном у него проблем никогда и не было. Но утром следующего дня он встал раньше постовой медсестры. Он сам себе не верил, но он волновался. Он мог бы даже пойти встречать ее на вокзал, но к девяти часам, времени прибытия поезда, был нужен здесь. Он не знал, чем себя занять. Он вышел в пустой коридор, но дойдя до комнаты Купцовой, решил заглянуть.
Старушка не спала. На утреннем обходе медсестра обычно просто оставляла дверь открытой, чтобы в комнату попадал свет из коридора. Дэн сделал также, когда вошел, но старушка попросила включить лампу на столе, а дверь закрыть.
– Доброе утро!
– сказал он шепотом.
– Ну, кому как!
– ответила старушка тихо.
Дэн заметил, в последние два дня никто кроме него не считал первую половину дня доброй.
– Дежурил?
– спросила она.
– Нет, просто рано стал.
Дэн отодвинул стул и сел за стол с лампой.
– А Вам чего не спится?
– искренне поинтересовался он.
– Я и так слишком долго спала, - ответила Евдокия Николаевна.
– На кладбище поедите?
– Поеду, - неожиданно твердо ответила она, - Она ж была здесь моей единственной подругой.
– Она же почти не ходила, - удивился Дэн.
– Это сейчас, а лет пять назад, когда меня сюда из Дубровки перевели, приходила ко мне каждый день. Очень ей здесь было одиноко.
Она тяжело вздохнула.
– Оно, конечно, и из меня собеседница была никакая, но всем нам порой важно, чтобы нас просто выслушали. А уж что-что, а слушать я умела, - и она горько ухмыльнулась.
И Дэн понял, что и ему сейчас тоже не нужно ничего отвечать, старушке нужен был слушатель.
– Я ведь про неё помню все. И про мужа ее, и про детей, и про внуков.
«Господи, у нее и дети, и внуки есть!» - подумал Дэн. А старушка продолжала, глядя в стену.
– Я не злая, но тогда, слушая ее день изо дня, мне всегда хотелось спросить: а зачем? Зачем все эти бессонные ночи, пеленки, горшки, родительские собрания, выпускные, свадьбы? Зачем вся эта полная беспокойств и лишений жизнь, если заканчиваем мы ее одинаково? Брошенными, одинокими, немощными развалинами в богадельне. И я, так и не ставшая матерью. И она, вырастившая пятерых детей. Ты думаешь, они плохие люди? Ну, разве что один, самый младший. Да и тот не плохой, просто горький пьяница. Где-то в соседней деревне жил. Но он-то как раз приезжал первый год. Правда, все больше чтобы денег у старухи-матери взять, да она и сама ему их совала, ей-то они на всем казенном зачем? Как она была ему рада! Хоть и плакала потом после его приезда по три дня. Но и он пропал. Она пыталась узнать, что с ним стало, да так и не узнала. По нему так до самой смерти сильнее всего и горевала. А остальные все люди приличные, образованные, семейные. Только выросли, выучились и бросили мать.
Она снова вздохнула, немного помолчала. Дэну было тяжело это слышать, но помимо самого ее рассказа, что-то еще не давало ему сейчас покоя.
– Как она обрадовалась мне, когда я пришла! Да и я ей была рада! Проговорили ведь весь вечер. Она все молодость вспоминала. Как приехала в деревню эту с мужем. Как жили тяжело, а счастливо. Все к мужу хотела – умереть. Вот и сбылась ее мечта! Мне тоже недолго осталось. Но меня никто там не ждет. Да и здесь никто не помнит. И мне все равно умру я молодой или старой, в кругу семьи и в полом одиночестве, попаду я в ад или в рай, ждет меня там кто-нибудь или нет. Легче ли мне от этого? Нет. Жалею ли я об этом? Нет. Неважно все это. А знаешь, что важно?
– и она повернулась и посмотрела на Дэна в упор.
– Нет, - ответил парень.
– Важно не то, как ты умрешь, а то как ты жил. А я... я не знаю, как я жила.
Она замолчала и молчала так долго, что Дэн думал, она не хочет больше говорить. Но когда он решил уже что-нибудь спросить, она неожиданно сказала:
– Я знаю, ты не такой как все. И Шейн не такой. Шейн он…
Она задумалась, Дэн хотел возразить, но она его жестом остановила.
– Я точно знаю, не спорь. Я чувствую. Вернее, не я, она чувствует. И она злая. Но она злая, потому что боится. И она сильная. Та, что не я.
Дэн открыл рот и закрыл не сразу.
– Я не знаю, как я жила, потому что я словно живу две жизни. Одновременно. И одна из нас старше.
– А как зовут ту, другую, что не ты?
– спросил Дэн.
– Дуся. Я не знаю, я не понимаю, кто я - и она запаниковала, стала метаться по кровати.
– Сара, Сара, успокойся!
– спокойно сказал Дэн, уверенно переходя на "ты".
Он вдруг понял, что его так беспокоило во время всей этой речи старушки. Она говорила по-другому. Пусть старческим надтреснутым голосом, но построение фраз, сами слова, выражения и интонации были совсем другими. Где эти "маменька", "милок", "помру"? Где "Виленович"? Она называла его Шейн!
И она успокоилась и посмотрела на него с удивлением.
– Сара, скажи, а сколько тебе лет? Ну, ты как думаешь?
– спросил он спокойно, со знанием дела.
– Не знаю. Двадцать пять, тридцать?
– она словно спрашивала это, надеясь, что он знает.
– А что ты помнишь о своей жизни?
– Теперь многое. Я что-то могла, чего не могут люди. Вы с Шейном тоже это умеете. Шейн он… - она словно никак не могла припомнить что-то о Шейне, и каждый раз, произнося его имя, останавливалась, - И тот другой, он тоже умел. Но я не помню, что. Но я родилась намного раньше, чем вы. Или это не я? А еще, мне кажется, я еврейка. Вы тоже евреи? Мы все евреи это можем? То, что я забыла? Поэтому мы не такие как все?