Но прошла целая вечность, а она все еще была жива, и неожиданный пароходный гудок вывел их из состояния этого всеобъемлющего ступора. Гудрун вздрогнула и улыбнулась.

– Рад тебя видеть, - сказал Алекс, но не позволил себе больше даже взять ее за руку.

– Я тоже, - она опустила голову и постаралась набрать побольше воздуха в грудь перед тем как снова на него посмотреть, - Я, я искала способ как связаться со Стасом, - наконец сказала она и продолжила дальше совсем без паузы, - Ирма беременна, и она больше не может перемещаться, но она собралась ехать в Варшаву.

– Когда? – тут же понял Алекс, о чем она говорит и нахмурился.

– Она сказала, что уже подготовила все документы. На днях. Вы должны ее остановить, пожалуйста! – она умоляюще на него посмотрела, - Наверно, даже силой. Боюсь, ни на какие уговоры она не согласиться.

– Я понял. Да, я знаю, где его найти, - он понимающе кивал.

– Я очень надеюсь на вас. Меня она слушать не стала. Она никогда меня не слушала, - улыбнулась Гудрун, и тяжело вздохнув, добавила, - Впрочем, как и я ее.

Было удивительно тихо и безлюдно. Странно, почему ей раньше всегда казалось, что на мосту обязательно должен дуть ветер. Низко-низко над водой стояло огромное красное солнце и казалось таким близким и таким доступным, что руку протяни и коснешься. Таким же близким и доступным в одном шаге от нее стояло сейчас ее счастье. Казалось, протяни руку и останься с ним навсегда. Что может быть проще? Но это тоже была лишь красивая иллюзия. Ей пора было возвращаться. Она интуитивно обернулась и сделала шаг назад. Ей нужно было сосредоточиться, чтобы вернуться, но она не могла отвернуться.

– Не обязательно поворачиваться, чтобы открыть выход, - подсказал ей Алекс, - ты можешь открыть проход в любом месте, на которое смотришь. Даже сквозь меня.

Он улыбнулся. И она решила выйти прямо в это закатное солнце, и с вызовом посмотрела прямо на него. И Солнце сдалось. Прямо с центра оно словно разъехалось к краям и вместо красного стало серым, серым как стены ее одинокого монашеского дома на всю оставшуюся жизнь.

– До свидания, Алекс! – сказала она, уже делая первый шаг.

– Прощай, мой Хороший отрезок пути! – ответил ей Алекс, так всегда переводила её имя его упрямая Лулу.

Она улыбнулась в ответ и медленно пошла вперед.

– Гудрун! – вдруг крикнул он, когда она почти уже скрылась, - Я люблю тебя!

Она успела обернуться и через мгновенье исчезла.

А Ирма всё же вернулась в военную Варшаву. И весь 1941 год проработала в варшавском гетто. Помогала как могла и чем могла. Немка по происхождению она не смогла смириться с геноцидом еврейского народа. Эти люди восхищали ее, поражали ее, они стали ее друзьями. Она не могла и не хотела их бросать. Там же в гетто она родила свою дочь. Стас метался между своей работой и женой с ребенком, между прошлым и будущим, между городами и странами, он умолял ее вернуться, он умолял отдать ему хотя бы дочь. Но она всегда находила поводы еще ненадолго остаться, и не отнимать у неё малышку. При всей своей легкости и мягкости она была невероятно упряма. Она заболела тифом и чуть не умерла, в это время ее дочь вместе с другими еврейскими детьми успели вывезти из гетто с помощью членов Жеготы, подпольного Совета помощи евреям. А едва сумевшую поправиться Ирму отправили вместе с остальными в Освенцим. Стас опоздал всего на несколько часов. В то время никто не знал, что из лагеря ей будет уже не выбраться. Стас сделал почти невозможное - он подкупил половину охранников, чтобы ее спасти, но после экспериментов доктора Менгеле никого не оставляли в живых. Он все же вынес ее из лагеря, но она умерла у него на руках. Последнее, о чем она его попросила - поцеловать за нее дочь. Последнее, о чем она попросила Гудрун в Замке кер - пусть об этом знают. Ей было 21 год. Но до этого у них с Ирмой будет еще одна встреча, которая изменит жизнь Гудрун навсегда.

– Спасибо, что пришёл! – привычно поприветствовал Феликса Командор.

В свои двадцать восемь лет Феликс был не самым молодым членом Ордена Лимонного Дерева, но самым ранним по возрасту, в котором его посвятили в Рыцари. Он этим не гордился, возможно, просто недооценил, но Орден стал его семьей в тот же день, что он стал алисангом. Орден и был его семьей – его отец был его Магистром, а мачеха – одним из рыцарей. Кроме Клары еще две женщины имели это почетное звание, хотя Феликс никогда не считал это звание почетным – Орден был тайным и возложенные на них обязанности нельзя было игнорировать, отложить или перенести. Даже смерть не признавалась уважительной причиной для пропуска Совета. К слову сказать, пятеро из одиннадцати его членов официально считались мертвыми, в том числе и Командор.

В том, что заседание было срочным и причина, побудившая Командора созвать Совет серьезной не возникало сомнений – Командор никогда не дергал по пустякам своих людей и на часах было пять утра.

– Спасибо, что пришли! – снова поприветствовал Командор всех собравшихся и сразу перешёл к делу.
– Дерево Великой Судьбы расцвело. А это значит, что наш Магистр был как всегда прав и девушка, которую он выбрал – Особенная. А тот, кого выбрала девушка – должен стать одним из нас. Лучшим из нас. Нашим двенадцатым Рыцарем и нашим новым Командором.

Феликс недоверчиво смотрел на серьёзные лица собравшихся – он один не в курсе, о чём сейчас идёт речь? Да, он знал, что Дерево расцвело, ему сообщили. По этому поводу не собирали собрание, и он даже обрадовался, потому что это и так был тяжёлый день в Лондоне. Он решил, что это не так уж и важно, тем более большинству из членов их Ордена, в том числе и ему, доступ к Дереву был закрыт. Оно находилось в Замке Кер, а пройти туда без специальной Поющей Метки, которую каждому алисангу ставили при рождении было невозможно. После смерти, или официального признания смерти, Метку снимали, а значит, снова доступ в Замок Кер был закрыт. Он был незаконнорождённым, некоторые из его братьев, в том числе Командор – умершими. Обо всем что происходило в Замке Кер они знали от тех Рыцарей, которым попадать туда разрешалось.