Он бросился на самую крайнюю полосу слева и ускорился, не думая о последствиях.

УДАР.

Все краски и огни смешались в горизонтальные волосы от столкновения с не подозревающей машиной, и Порше вышел из — под контроля. Он кружился, а Ромер мог думать лишь о том, как ему нужно выжить, чтобы не лишить такого шанса Дилана.

Они со скрипом остановились, Ромер прижимал ладонь к груди Дилана.

Застонав, Ромер прижал ушибленную голову к подголовнику, радуясь, что выжил.

Мир еще кружился, пульсирующая боль в голове усиливалась с каждым ударом сердца

Он зажмурился, чтобы отогнать боль, открыл глаза и увидел мутный мир.

Он повернул затекшую шею и посмотрел на машину, с которой столкнулся. Он видел смутный силуэт темно — синего автомобиля с вмятиной на пассажирском месте.

Водитель сжимал голову руками, что — то кричал, но Ромер не слышал его из — за звона в ушах.

Прижимая ладонь к груди Дилана, Ромер осознавал лишь, как тянется тишина между ударами его умирающего сердца.

Он развернулся и посмотрел на болезненное лицо Дилана. Как он добрался до больницы, он едва помнил.

— Знаешь, в чем они меня обвинили? — спросил Ромер, кипя под ледяной поверхностью.

Дилан только смотрел, его губы склеились.

— Непредумышленное убийство, — сказал Ромер, ему было ужасно плохо. — Они сказали, что, если бы я не вернулся на место аварии, они бы добавили мне побег с места преступления.

Дилан опустил голову, сдавленно выдохнув.

— Может, я ничего не знаю о твоей жизни, но я никогда — никогда — не думал, что ты бросишь меня волкам.

— Думаешь, я так поступил? — Дилан поднял голову.

— Ты убежал!

— Нет!

— О, так ты просто проснулся утром и оказался в Нью — Йорке?!

— Да! Так и вышло!

Ромер уставился на него, лишившись слов. В глазах Дилана было достаточно убежденности, чтобы он засомневался.

— Когда я открыл глаза, — продолжил Дилан, — я оказался подключенным к машинам в, как я думал, больнице в Ванкувере. Я не знал, что был в Нью — Йорке, пока не подслушал двух медсестер.

— Думаешь, я поверю этому?

— Клянусь, Ро, я месяцами пытался понять, вспомнить, как я там оказался, полет, чемоданы, хоть что — то! Но мои памяти словно стерли с момента, как я… — он сглотнул и просто смотрел на Ромера с мольбой в глазах.

Вдруг Ромеру показалось, что его лишили жизни.

— У тебя было три года, — сказал он твердым сломленным голосом. — Три года, и ты придумал только это?

Дилан ошеломленно смотрел на него.

— Думаешь, я придумывал три года историю, а вышло вот это? — он нахмурился, мрачнея. — Думаешь, я пришел сегодня извиняться?

— А выглядит так, если учесть, что ты только это и сделал здесь.

Плечи Дилана опустились, грудь сдавило. Он, казалось, решил выложить последние карты.

— Это была или военная школа, или палата психушки.

— Чушь. ЧУШЬ! Твой папаша мог сделать все, что хочет!

— Это я и пытаюсь сказать! Алекс решил, что мне нужна круглосуточная опека, но папа этого делать не собирался. Ты же его знаешь!

— И ты послушно остался там.

— Говорю же, я не помнил ничего до пробуждения. Лекарства, наверное…

— ПЛЕВАТЬ! ТЫ УШЕЛ! И даже не подумал оглянуться!

— Боже… ты говоришь так, будто я был на курорте! Ромер, когда я проснулся, у меня не было телефона и бумажника. Я не мог связаться с тобой. Я ни с кем не мог связаться! Мои руки были связаны…

— Твои руки были связаны, — начал смеяться Ромер.

Дилан закрыл глаза и опустил лицо к ладони. Он надавил на глаза большим и указательным пальцами.

— Когда я узнал, что с тобой случилось…

— Случилось? — вмешался Ромер. — Ты о том, что я сделал?

Дилан поднял голову, потрясенный словами Ромера.

— Ро… это был несчастный случай.

— Верно. Тогда ничего страшного.

Тишина.

Ромер покачал головой.

— Думаешь, ты хотел умереть? — заводился он. — Ты не знаешь, как жить с этим, с тем, чем мне приходится жить до конца чертовой жизни.

— Я…

— Знаешь, что в этом хуже всего? Желание, чтобы ты появился. Чтобы сказал, что я не монстр, хоть и сделал такое. Что я могу пережить это, — он отклонил голову, чтобы удержать слезы.

Дилан выдержал его взгляд, не издав ни звука.

— Мне это требовался. Кто — то, за кого я держался бы и не доводил себя до безумия, — его дыхание стало быстрым и неглубоким. — Я считал каждую минуту каждого дня, думая в каждый миг, что они назовут мое имя. Что я пройду в оковах и услышу твой голос из — за пуленепробиваемого стекла.