Но я все равно надеялся.

"Почему Киплинг? И почему Шекспир?"

"А помните "Книгу джунглей"?

"Интересный вопрос!
– Я разводил руками с деланной скромностью. - В общих чертах помню. А что?"

"Да нет, я не проверяю вас. Просто хотел объяснить, о чем речь".

"Спасибо за доверие. Итак, мы готовы".

В этот момент он обычно поднимался на ноги, чтобы его было видно из любой точки аудитории. Очень правильный ход. Беспрестанно ворча по поводу выскочек, публика тем не менее любит подобные харизматические вставания. Обожает, когда появляется кто-то, кому не скучно навязывать ей себя. При этом всегда тайно рассчитывает на конфуз. Жаждет посмотреть, с каким лицом бедолага будет садиться. В этом смысле публика - настоящий философ. Ей удалось постичь диалектическую драму, заключенную в бесконечной пропасти, которая пролегла между глаголами "встать" и "сесть".

"У Киплинга, - тем временем продолжал мой обаятельный наглец, - звучит такая же тема, как у Шекспира в "Макбете". Вполне, кстати, психиатрическая".

"Какая же?"

"Мания величия. Макбет в начале пьесы страдает комплексом неполноценности, но его жена делает все, чтобы он ощутил себя чуть ли не новым Цезарем".

"Согласен. А при чем же здесь Киплинг?"

"Маугли - тот же Макбет. Он занимает нишу отверженного в стае, но потом начинает лихорадочно стремиться к лидирующей позиции. Роль жены Макбета, не помню как ее зовут, - он делал нетерпеливый жест, - у Киплинга играет Багира. Видели диснеевский мультик? Она его все время подзуживает. И медведь Балу тоже".

"У Маугли мания величия?" - Надо признать, такой интерпретации мне еще слышать не приходилось, и от этого в моем голосе неизбежно проскальзывали серебристые змейки иронии.

Однако сажать писателей в сумасшедший дом студентов до меня тоже, наверняка, никто из преподавателей не просил. Так что, в некотором роде мы были квиты.

"Ну да. Иначе он бы просто наслаждался положением рядового волка. Власть в лесу должна принадлежать Шер-Хану. Он законный хозяин джунглей. Человек там рулить не имеет права. В джунглях человек может быть лишь человеком. Или лягушкой - как, собственно, его и назвал Акела. Каждый должен занимать свое место".

"Но Киплинг ведь, кажется, и писал об этом. О том, как человек становится человеком".

"Да нет, Маугли у него просто бандитский босс. Как молодой Карлеоне в "Крестном отце". Помните? Пришел не на свою территорию и решил всех построить. Мания величия, точно вам говорю. Лечить надо. И у Шекспира как раз про то. Поэтому они с Киплингом должны быть в одной палате".

"Забавно. Ты, правда, так думаешь или выстроил эту схему лишь для того, чтобы получить автоматом зачет? Впрочем, не надо... Не говори... Давай зачетку".

Реальность моего автографа, на который уходило минуты две, - пока передадут через все ряды зачетку, пока я в ней распишусь, пока она вернется обратно, - производила наконец нужный эффект, и аудитория пробуждалась уже не на шутку.

"Слышь, он не гонит! Давай впарим скорее чего-нибудь!"

Наступало время для клоунов. На каждом курсе обязательно есть один. Или два. Начиная с выпуска восемьдесят пятого года, обращаются друг к другу голосом Ленина, Брежнева, чуть позже - Ельцина и Жириновского. Картавят, шепелявят, мычат и, в общем, несут всякую ерунду. Даже когда никто вокруг не смеется. До середины восьмидесятых разговаривали голосом Хазанова из "кулинарного техникума" или Папанова из "Бриллиантовой руки". Историко-политический вектор отсутствовал. По причине трусоватости и ежемесячного комсомольского собрания факультета. Мысль Гете о том, что юмор - это не тогда, когда человек хохочет, а когда у него слегка подрагивают уголки губ, этим шутникам не близка. Маски Бригеллы и Арлекина в комедии дель арте, несомненно, писались именно с них. Причем писали их художники реалисты. Сходство поистине уникальное.

Ожидая конца очередной репризы, я иногда думал, что Аристотель был прав, отказавшись писать в "Поэтике" о комическом. Наблюдая, скажем, за шутками Луи де Фюнеса, я никогда не мог понять, почему он стал так знаменит. Совершенно не смешной человек. Просто очень много шумит и размахивает руками. Быть может, смешное усматривается публикой в том, что он лыс, низкоросл и некрасив. Но в таком случае смеяться необходимо над половиной всего человечества. Впрочем, скорее всего публика любит похохотать над ним потому, что он так богат и знаменит, а у нее тем не менее всегда остается возможность над ним поиздеваться. Публика говорит: "Мы тебя поимели". Но тут ведь никогда не скажешь с уверенностью - кто кого поимел.

Поэтому на курсе всегда был хотя бы один клоун.

"Надо Эдгара По засадить в одну палату с сестричкой Бронте. Однозначно. Не с той, которая "Джен Эйр", а которая "Грозовой перевал".

"Вот как? Почему?"

"Подонки".

"Ты можешь говорить другим голосом? Этот мне неприятен".

"Однозначно".

"Я буду тебе очень признателен".

"Такой подойдет? Таким голосом разговаривать можно?"

"А кто это?"

"Не узнали?"

"Я сдаюсь".

"Это ваш голос".

"Мой?.. Ну, хорошо... Ладно... Говори моим голосом. Мне все равно... Так почему Эмили Бронте и Эдгар По должны оказаться в одной палате. Только предупреждаю - никакой эротики в формате поручика Ржевского. Одно нарушение, - и сразу штрафное очко. На экзамене ставлю оценку на балл ниже. Или на два".

"Так нечестно".

"Зато никаких последствий. Как в рекламе про безопасный секс. Видел по телевизору?"

"Так нечестно".

"Не хочешь рисковать - можешь оставить гэг при себе".