Правда, совсем ненадолго.

"Сорвались - бежали. Не все ли равно?
– говорила она, морщась и теребя недавно проколотую мочку уха.
– Сережку мою никто не видел? Головачев расстроится, если придет - а я без нее".

Видимо, Соломон Аркадьевич все-таки угадал. Слово "сорваться" она предпочитала из-за того, что в нем звучала тема падения. Не в окончательном смысле Paradise Lost Джона Мильтона, но где-то в ту сторону.

Вот так просыпаешься - и уже не в раю. С добрым утром, мое замечательное грехопадение! Сиди и думай - как докатился до такой жизни.

"В двадцать девятом году, - настойчиво продолжал Соломон Аркадьевич, в Ленинградском театре сатиры я своими ушами слушал эту самую песенку. И спектакль, если хотите, назывался "Республика на колесах". Так вот, Леонид Осипович пел "бежали". Урканы бежали, а не сорвались! Ну почему ты такая упрямая?"

Странно, что он этому удивлялся. Как будто мы с ним поменялись местами и это не я, а он совсем недавно женился на Любе и выяснял теперь, каким бывает настоящее, нешуточное упрямство.

"И сказала Рахиль Иакову: дай мне детей; а если не так, я умираю".

Потому что, если Люба говорила "надо найти сережку", это значило - надо найти сережку.

Ведь Головачев мог расстроиться. А этого не хотел ни один из нас. Моя Рахиль перестала бы со мной разговаривать даже днем, если бы доктор всего лишь нахмурил брови. В больнице я мог высказывать ему все что угодно, но дома приходилось быть осторожным. Люба не спустила бы мне его дурного настроения.

Поэтому я бросался под стол и под кресло на помощь Соломону Аркадьевичу, выискивая пропавшую сережку, стукаясь лбом об этого сердитого старичка и стараясь отвлечься приятными мыслями о том, кого бы еще из своих будущих коллег я поместил в нашу с доктором Головачевым психушку.

* * *

Да, в принципе, всех.

Различие между ними в этом смысле было попросту минимальным. Как между двумя рядами звездочек, выделяющих с двух сторон слишком короткую главу.

Которая стала такой короткой лишь по одной причине - тема ее столь обширна, что, начни писать - и не остановишься никогда.

"Я список кораблей прочел до середины..."

Вторая песнь "Илиады" покажется не длиннее Люсиной считалочки.

Эники-бэники ели вареники.

Эники-бэники бумс.

* * *

Часть вторая

– Классная история, - сказала Дина, потягиваясь в своем кожаном кресле.
– Вы ее рассказывали кому-нибудь?

– Да нет, - я пожал плечами.
– Зачем? Кому это может быть интересно?

– Перестаньте!
– Она махнула рукой.
– Целую повесть можно написать. Или роман. Клевая история - сто процентов. Особенно интересно про долбанутых. Только у вас лицо стало совсем бледным. Вам не плохо?

– Ты знаешь, голова что-то кружится. Видимо, слишком долго говорил. Так бывает. Пойду на кухню, налью воды. У меня тут таблетка.

Дина немного посмотрела, как я пытаюсь подняться с дивана, и снова махнула рукой.

– Сидите. Я сама принесу. Вам кипяченой? Или из-под крана можно?

– Спасибо, - сказал я.
– А то что-то, правда, в глазах немного темнеет. И такие искорки в уголках бегут.

– Вам кипяченой?
– повторила она.

– Все равно.

Мне было действительно все равно. Я просто хотел, чтобы она побыстрее вышла из комнаты, раз уж у меня самого не получилось. Хлопнуться в обморок на глазах беременной женщины - это совсем не то, что рассказывать ей три часа о своем героическом прошлом. Другой формат. Особенно, когда причина твоей разговорчивости состоит в том, что тебе просто-напросто некуда больше идти. Ну или почти некуда, потому что Люба все еще терпит, но ведь любому терпению приходит конец. И тогда ты сидишь в своей бывшей квартире и стараешься уложиться со своим рассказом в три часа с небольшим. Дольше нельзя - придут Володька и Вера. Они скорее всего даже не знают, что я практически каждый день сижу на этом диване и рассказываю Дине то, что, может быть, ей совсем даже и не надо знать. Но я все же рассказываю, потому что, во-первых, она единственная, у кого нет причин меня ненавидеть, а во-вторых, я почему-то надеюсь, что тот, кто внутри ее живота, тоже все это слышит. Хотя бы голос.

Немагнитная запись звука. Общение с потусторонним миром. Плюс подозрение, что оно таким и останется. От перемены мест слагаемых сумма, если честно, только выигрывает. Миры поменяются, но один из нас все равно будет "по ту сторону". Океана, реки, ручья - неизвестно чего, но обязательно водоема. И обязательно в родительном падеже, поскольку одного из нас в любом случае придется родить, а другой уже вот-вот станет ответом на школьный вопрос "нет кого?". И водоем обязательно с берегами. Потому что должен быть резкий контраст - зыбкость того, что надо пересечь, и надежность конечного пункта. То есть два берега и между ними река. А в воде снуют разные подозрительные типы. В том и в другом направлении. И где-то среди плывущих голов виднеется уже и моя. Покачивается на волнах, как поплавок в ветреную погоду. Думает себе о чем-то. А с той стороны приближается мой внук. Середину уже переплыл.

Или внучка.

Надо же, они так и не сделали УЗИ.

– У вас лицо немного порозовело, - сказала Дина, протягивая мне стакан.

– Да, кажется, стало лучше.

– Но вы таблетку выпейте все равно. И вот мармелада съешьте кусочек. В сахаре много калорий.

– Боишься, что я тут у тебя упаду и проваляюсь бревном до самого вечера?

– Нет, мне просто вас жалко.

Я понял, что шутка не удалась, и молча запил таблетку.

– А как звали этого доктора?
– неожиданно спросила она.
– То есть зовут...