"Короче, у них родится двойня. Мальчик и девочка. Похожи, как две капли воды. Только между ног..."

"Один балл потерян".

"Блин, Святослав Семенович, но это же анатомия! Даже дети в детском саду знают. В любом школьном учебнике нарисовано".

"Хорошо, продолжай дальше".

"Вот. Малыши будут очень симпатичные, и назовут их соответственно Альфред Хичкок и Маргарет Митчелл".

Он замолкал на секунду, грустно моргал и потом пожимал плечами:

"Смеяться после слова "лопата". Я же говорил - так нечестно. Зажали зачетик, Святослав Семенович. Лучше бы и не дразнили тогда".

"Я никого не дразнил. Просто в твоей истории мало смысла".

"Ага, мало смысла!
– Он начинал зажимать пальцы на левой руке. У Эдгара По ужастики, а у Бронте - "мыло". Он - американец, она англичанка. С Хичкоком и "Унесенными ветром" та же беда. Крест-накрест. Только через сто лет. Теперь он англичанин, а она - из Штатов. У нее "мыло", а у него трупаки. Только в кино. Вы же сами про него рассказывали! Я говорю - так нечестно!"

Мы продолжали с ним препираться еще несколько минут, в течение которых к дискуссии подключались другие, менее прописанные предыдущими обстоятельствами персонажи, и вся моя так называемая лекция благополучно летела коту под хвост. Среди раздающихся со всех сторон голосов звучали и такие, о существовании которых я узнавал обычно только во время экзамена. Эти искренне радовались единственной возможности вокализовать свое присутствие и издавали вполне бессвязные реплики. В общем шуме разобрать, конечно же, трудно, однако в бессвязности реплик я был уверен. Чудеса случаются, Дед Мороз где-то есть, справедливость восторжествует - в это я верил всю свою жизнь, но для того, чтобы поверить в осмысленность тех таинственных голосов, требовались сверхъестественные усилия. Такого напряжения ждать от меня просто бесчеловечно.

"Хорошо!
– в конце концов сказал я.
– Занятие окончено. Все свободны".

"Но у нас еще десять минут!"

"Все свободны! Я должен еще раз повторить?"

Когда аудитория опустела, я собрал наконец свои разлетевшиеся по всему полу, покрытые пылью и отпечатками студенческих ботинок листы. Заталкивая их в портфель, я снимал с них чьи-то длинные волосы, пытался отряхивать, сдувал грязь. Настроение было вконец испорчено.

"Не надо сажать писателей в сумасшедший дом", - раздался вдруг голос откуда-то с опустевших задних рядов.

Я вздрогнул и уронил портфель на пол. Листы из него опять разлетелись.

"Зачетов сегодня больше не будет!" - Я почти закричал.

Сдержаться, действительно, было очень трудно.

"А я не хочу зачет. Я просто хотела сказать, что из сумасшедшего дома надо всех отпустить. Там можно оставить только Хемингуэя. Он бы тогда не застрелился".

Я перестал собирать свои записи и посмотрел туда, откуда звучал голос.

"Почему бы он не застрелился?"

"Он был бы там счастлив".

Я выпрямился и смотрел, как она медленно спускается ко мне по левому проходу мимо пустых рядов. Пожалуй, излишне медленно.

"Как твоя фамилия?"

"Меня зовут Наташа, - сказала она.
– Можно, я буду писать у вас курсовую?"

"Курсовую? Но... курсовые будут только через семестр..."

"Я уже тему придумала - "Эволюция образа сумасшедшего в современном романе". Начну с Бенджи из "Шума и ярости". Можно?"

Курсовая у нее получилась абсолютно бездарная, но уже через два месяца своего научного руководства я знал, чем отличается музыка в стиле "техно" от направления "рейв", кто такой Тарантино и почему губы у меня все время обветрены.

"На ветру нельзя целоваться", - говорила она и тянула меня в подъезд.

Тихие семейные вечера с Володькой и Верой у телевизора превратились в пытку.

* * *

Петру Первому следовало прожить дополнительные триста лет и настойчиво продолжать строительство своих "навигацких школ", потому что даже в конце двадцатого века, да еще разменяв пятый десяток, кто-то по-прежнему вдруг выясняет, что движется неверным курсом.

Следовательно, виноват штурман, что, в общем, неудивительно, так как во всем обычно виноваты евреи, а штурман, судя по окончанию, натуральнейший он и есть. Ничуть не меньше, чем Койфман. Который грустит о Петре Первом, поскольку сбился с курса и стал от этого, к своему стыду, совершенно счастлив.

Но "навигацкая школа" все равно бы не помешала.

Потому что навык ушел. "Извините, где тут у вас паруса? Где ветрила?" Плюс надо ведь вспомнить, за какие веревки тянуть. После шестьдесят второго года корабль из гавани не выходил. Команда сушила весла, капитан спал, а Штурман переписывал в судовом журнале свою фамилию. Менял большую "Ш" на маленькую. Чтобы все считали это профессией.

И тут появляется юное создание, которое вдруг говорит: "Можно я буду писать у вас курсовую?". А тебе почти пятьдесят.

Так нечестно.

При этом бездарность курсовой влияет на отклонение от курса с той же силой, что огромный топор, засунутый зловредными пиратами под компас (точнее, "компа2с", с ударением на второй слог, как говорим мы, видавшие виды соленые мариманы). То есть чем глупее получается у означенного создания начало первой главы, тем больше умиления это вызывает у т.н. научного руководителя. "У-ти-тю-ти, сюси-пуси! Вы посмотрите, как моя ляля сама научилась ходить". Излишне говорить, что это умиление абсолютно лишено каких бы то ни было отеческих чувств и по самой своей сути заточено совершенно в другую сторону. Поскольку если ты и напоминаешь самому себе кого-то из беглой семейки Лотов, то уж никак не папашу. Инцест в твоей персональной истории смутно присутствует лишь на лолито-набоковском, геронтологическом уровне. Волнует разница в возрасте, а не то, что ты когда-то стирал пеленки именно этому существу. Разумеется, не стирал. Но все остальное волнует чрезвычайно.