— Это я вижу! — резко сказал Киний.

Страянка повернулась к женщине-трубачу, отдала несколько приказов, потом снова повернулась к Кинию и, когда он взглянул в ее синие глаза, улыбнулась. «Не будь ослом», — сказал он себе. Но внутри кипел и не мог ответить на ее улыбку.

— Над чем вы смеетесь? — спросил он у Ателия.

Тот пытался сдержать смех. Он дышал часто, как собака, похлопывал лошадь и в конце концов сдался, расхохотался снова и сложил руки на груди.

Киний посмотрел на удаляющуюся спину Страянки — она собирала всадников и выкрикивала приказы, а несколько молодых людей впрягали быков в повозки. Саки почти угомонились, но ольвийцы смеялись: шутку передавали по рядам все дальше.

Киний подъехал к Никию, который сидел с замкнутым, полным сознания долга лицом, — Киний хорошо знал это выражение.

Он заговорил негромко, твердо, словно ничего не случилось.

— Пусть все с боевых коней пересядут на походных. Напоить всех лошадей в реке, еда — хлеб и сыр — в седле.

Никий кивнул, словно не решался заговорить.

Филокл широко улыбался. Когда Никий начал отдавать приказы, он выехал из колонны. Левкон ехал рядом, красный, избегая встречаться взглядом с Кинием. Вообще никто из его людей не смотрел ему в глаза. Эвмен смеялся и не мог успокоиться.

Ателий коснулся локтя Киния. Он улыбался.

— Она сказала… может, кобыла… — его снова разобрал смех, и он сумел прохрипеть только: — В течку… две недели назад.

Киний выстроил его слова по порядку, обдумал, и вместо мрачной маски на его лице появилась легкая улыбка.

Солнце не успело передвинуться над морем травы и на ширину ладони, а вся колонна — и саки, и ольвийцы — уже верхом двигалась на север. Киний сменил лошадь и отправился в голову колонны, где ехала Страянка со своим трубачом — пожилой женщиной с суровыми глазами и дубленой кожей; волосы у нее были ярко-рыжие, как у Диодора, какими их помнил Никий с прошлого лета.

Когда он подъехал, Страянка улыбнулась — лучшей из улыбок, какими до сих пор дарила его. Она подтолкнула своего трубача и заговорила с Ателием. Позади захихикали ближайшие саки.

— Она спрашивает — где твой жеребец, Киниакс?

— Скажи, что мой жеребец так огорчен, что на нем нельзя ехать. Он в отчаянии — ты можешь сказать «в отчаянии»?

Как переводчик, Киний намного уступал Страянке.

Ателий покачал головой.

— А что такое отчаяние? Что-то плохое?

— Такое плохое, что невозможно есть, — сказал Киний.

— Ага! Любовная болезнь!

Ателий рассмеялся и быстро заговорил. Киний не успел его остановить.

Саки снова засмеялись, а рослый черноволосый всадник за Кинием протянул руку и хлопнул его по спине.

Страянка повернулась и провела рукой по лицу Киния. Это движение — она была очень проворна — застало его врасплох, и он отшатнулся и едва не лишился ее прикосновения.

Ателий смеялся вместе с саками, потом сказал:

— Она говорит… не беспокоиться, — он снова расхохотался так, что не смог говорить, — она говорит… может, через две недели… снова течка…

Киний почувствовал, как жаркая волна заливает щеки. Он улыбнулся, и Страянка улыбнулась ему в ответ. Взгляд был слишком долгий. Киний решил, что пора поговорить о чем-нибудь другом.

— Спроси ее, готов ли царь к войне, — сказал он.

Саки перестали смеяться.

Страянка ответила несколькими словами. Ее лицо изменилось, на нем появилось то же жесткое выражение, какое было, когда она стреляла.

— Она говорит — не ей говорить за царя. Она пришла проводить. Она говорит — не говорить больше о войне, пока не придем к царю.

На лице Ателия была написано, что он умоляет послушаться.

Киний кивнул, но тем не менее продолжил:

— Я слышал о войске Зоприона. Оно очень велико и готово к походу.

Раздражала необходимость пережидать сбивчивый перевод Ателия и ее ответ.

Ателий снова повернулся к нему.

— Она говорит: царь говорить о многом. Много разговоров. Не ей говорить за царя.

— Скажи: я понял.

Киний жестами изобразил понимание. Она обратилась прямо к нему. Он разобрал слова геты и Зоприон и глагол, обозначающий езду верхом.

— Она говорит, копыта гетов уже примяли траву. Говорит — знает, что Зоприон готов выехать. — Ателий рукавом вытер лоб. — Я говорю про говорить — это говорить тяжелая работа.

Киний понял намек и отъехал к своим людям.

Колонна двигалась быстро, а земля становилась плоской. Бесконечная трава с каждым днем становилась все зеленее и слева уходила к горизонту, а река извивалась, как змея. Иногда она текла у самых ног, но иногда отклонялась далеко вправо длинными ленивыми изгибами. Эти извивы единственные показывали продвижение колонны, иначе из-за неизменности ландшафта можно было бы подумать, что она стоит на месте. Когда река становилась не видна, травяная равнина и сплошное голубое небо однообразно тянулись во всех направлениях: синяя чаша, опрокинутая на зеленую.