Остальные соревнования они смотрели вместе. Он вдруг взял ее за руку; Страянка повернулась к нему, широко раскрыв глаза с огромными зрачками, и провела большим пальцем по его ладони. Не обращая внимания на окружающих, она гладила его руку, повертывая ее вверх и вниз, и Киний присоединился к ее игре — гладил ее руку, сравнивая мозоли на ладони с мягким бархатом тыльной стороны, осмелившись притронуться к ее запястью, как будто это гораздо более укромное место.

Большее уединение для них невозможно. Оба молчали. Время шло, состязания сменились выпивкой, и давление выпитого в мочевом пузыре заставило Киния неохотно подняться. Он осмотрелся, понимая, что глупо улыбается, как влюбленный мальчик, впервые встретившийся с девушкой. Они ведь даже не говорят на одном языке. Она встретилась с ним взглядом и опустила глаза. Рассмеялась.

— Страянка, — сказал он.

— Киниакс, — сказала она.

Это был четвертый вечер.

На следующий день, проснувшись, он почувствовал, как затекло тело. Кинию было холодно, болели руки, суставы распухли. Пытаясь застегнуть плащ, он почувствовал боль в правом плече — следствие вчерашнего броска. Он подозвал к себе Эвмена и Ателия.

— Хочу в дороге поупражняться в сакском, — сказал он. Оба с улыбкой отвели глаза. Но когда все сели верхом, Эвмен и Ателий подъехали к Кинию и начали показывать на разные предметы: кобыла, жеребец, небо, трава — и называть их по-сакски. Корни слов казались странно знакомыми, словно персидские, а некоторые напоминали те древние формы, что использовал Поэт, но окончания были другие, и звуки произносились по-варварски.

Киний начал изучать сакский еще зимой, но учения и политические сложности мешали брать уроки языка. Теперь, когда предмет уроков перед ним и делать нечего, кроме как ехать и наблюдать, как Левкон управляется с людьми, Киний взялся за работу, точно мальчик под руководством учителя.

На привале в середине дня к ним присоединился Парстевальт, рослый, особенно для саков, мужчина со светлыми золотыми волосами, очень загорелый. Киний знал, что он приходится Страянке родичем, но кем именно, определить было трудно, — что-то вроде двоюродного брата по материнской линии. Он успешный военный вождь, на седле у него висят скальпы дюжины врагов.

Человек умный, он легко включился в уроки языка. Казалось, ему нравится все греческое.

Через час он уехал и вернулся со Страянкой, которая до конца дня ехала с ними, называя предметы по-гречески, когда Киний называл их по-сакски.

Практикуясь в греческом, она продолжала командовать колонной, и у Киния была возможность понаблюдать за ее действиями.

Она была прекрасным военачальником. У него на глазах она развела двух мужчин, ссорившихся из-за оленьего окорока. Ее голос оставался спокойным, ровным, но глаза сверкали. Спорщики отшатнулись, словно от удара. Страянка ездила вдоль колонны. Она знала состояние каждой лошади в большом табуне, а ее лазутчики всегда были начеку. По вечерам она разговаривала со своими людьми, когда те побеждали в состязаниях и когда терпели поражение. Все это он понял, наблюдая за ней. Но еще больше он узнал, глядя на ее воинов: все обращались к ней с уважением, почти с благоговением. Она никогда не отказывалась от соревнования, и хотя не всегда выигрывала, победитель мог гордиться, если она проигрывала хоть в чем-то. В начале дня она первой оказывалась в седле и последняя спешивалась, когда колонна останавливалась. Для каждого воина в отряде — мужчины и женщины — у нее были свой голос и свое лицо. Некоторым она объясняла, ради доходчивости жестикулируя, другим просто приказывала.

Все воины любили ее.

На шестой день Киний через Эвмена разговаривал с Парстевальтом, когда Страянка прервала урок языка и отъехала поговорить со своим лазутчиком. Парстевальт почти все время ехал с Эвменом и Никием и задавал вопросы, как только ему удавалось их сформулировать. Когда он упомянул набег, в котором участвовал год назад, Киний спросил:

— Набегом руководила Страянка? Против гетов?

Ателий передал вопрос и закатил глаза, отвечая:

— Он говорит — проклятые геты. Сожгли города — три города. Будут убивать всех, кого найдут.

Киний кивнул, показывая, что понял.

— Сколько раз она водила саков? — спросил он, показывая на Страянку. — В набеги? На битвы?

Эвмен передал вопрос. Его сакский с каждым днем становился лучше.

Черноволосый мужчина посмотрел на узду, потом, словно в поисках вдохновения, на солнце.

— Столько, сколько дней в месяце, — ответил он через Эвмена.

— Тридцать? — громко спросил Киний. — Тридцать набегов?

Филокл, который всегда являлся на интересный разговор, выехал из сакской части колонны.

— Больше, чем Леонид [66] , — сказал он.

— Больше, чем я, — сказал Киний.

— И больше, чем я, — подхватил Никий. Он улыбнулся Кинию. — Отныне буду более почтителен.

На седьмой день лазутчики нашли стадо оленей, и смешанный отряд охотников — саков и ольвийцев — отправился за свежим мясом. Вернулись они с шестью большими тушами. Киний стоял рядом со Страянкой, когда делили мясо. Молодые сакские воины свежевали добычу, а рабы разрубали суставы и расчленяли тушу.

Страянка смотрела, как две молодые женщины свежуют самого крупного оленя. Киний наблюдал за ней. Он видел, что ей хочется что-то сказать, может быть, самой взяться за работу, потому что женщины многое делали неправильно.

Трое всадников из Ольвии, из числа молодых и праздных, подошли и встали рядом, потому что женщины, занятые своей кровавой работой, разделись донага.

Страянка оторвалась от своих забот, когда один из этих молодых людей воинственно сказал:

— Варвары!

Она повернулась к Кинию и приподняла бровь.