Песня неодолимо манит. Можно ли разглядеть что-нибудь на другом берегу реки? Он не помнит — теперь там ничего нет, но он уверен, что пробивался оттуда сюда и выжил. Конечно, так и есть. Это дым?

Ему нужна лошадь. Он пеший, и ему нужна лошадь. Артемида исчезла, но ему все равно, до того сильна его потребность найти лошадь — он умрет, если не найдет лошадь и не сядет на нее, и он входит в воду, отталкивается ногами, но вода, должно быть, глубже, чем он ожидал, под ним ничего нет, доспехи тянут его вниз, на дно, он утонет, там темно и холодно, так холодно, что он не может пошевелиться и только хочет уснуть…

Но потребность найти лошадь не исчезает, и он бредет по воде, но та скорее похожа на пыль, его рот забит ею, и он кашляет, кашляет…

…Из воды-пыли поднимается голова — лошадь, огромная, такая большая, что ее ноги возвышаются над ним, как храмовые колонны, но его подгоняют отчаяние и ужас, он хватается за шерсть у нее под коленями, и лошадь вытаскивает его из реки; вокруг него пение, варварское пение, и запах кислой шерсти в носу, и повсюду дым — что-то горит. Он на песке в пустыне — нет, на снегу; Дарий мертв… просит подаяние на агоре… он на лошади, на своей самой первой лошади, и не может с ней справиться, лошадь идет легким галопом, переходит на полный галоп, а он не может с нее слезть… и лошадь не слушаетсяегоаоннеможетехатьнеможетехатьнеможетехать…

Пение, громкое; он верхом, едет ночью по открытой равнине, но долина темна, из-под копыт лошади, когда та касается земли, сыплются искры, впрочем, земли она касается редко. Он летит. Он летит вниз с горы или вверх — вспыхивают молнии, но повисают, пока следующая молния не вспыхивает, гора, и свет вокруг горы, и пение… бессмысленное, варварское, гнусавое… запах немытых волос… вода у него во рту… руки вокруг его пояса. Артемида удерживает его на лошади, от нее пышет жаром, ее прикосновение обжигает огнем, и не в первый раз… он улыбается, свет теперь повсюду, темнота только впереди, как туннель, в конце этого туннеля ждет перс в полном вооружении, на покрытой броней лошади, а у него нет копья, нет меча, и он не доверяет варварской лошади под собой — руки Артемиды… кинжал… свет… мерное движение лошади… пение… вода… тепло… мех вокруг головы, теплый свет вокруг него, и запах огня.

— Киний?

Киний видит его, но ему нет места в мире с лошадью, и Артемидой, и мертвецами. Он улыбается, вернее, пытается улыбнуться. Под головой у него мех.

— Филокл? — говорит он.

— Хвала богам!

Филокл поднес к его губам чашу с напитком. В воздухе пахнет дымом и чем-то… варварским.

Киний уснул.

Проснулся он, увидев над собой варвара с женским голосом и мужской щетиной на щеках. Варвар пел. Пение показалось Кинию знакомым. Он снова уснул.

Проснулся. Женщина-варвар продолжала петь, ее голос звучал мягко, она отбивала ритм на маленьком барабане, а Филокл сидел напротив у костра — у костра в палатке. Вкус воды — вкус вина — Киний уснул.

Киний проснулся, в дверях стоял Аякс, ворвался порыв ветра, у Аякса на лице, на голове снег. Аякс дал ему похлебки — хорошей похлебки — и обмыл его: Киний во сне испачкал постель. Кинию стало стыдно, и Аякс рассмеялся:

— Ты поправишься и снова сможешь меня унижать, — сказал он. — Нет, нет, я совсем не хотел, чтобы ты воспринимал это так живо. Отдыхай спокойно. У нас все в порядке. Мы с саками.

И Киний уснул, и видел сны, и что-то говорил во сне, потому что с ним разговаривал Филокл, он слышал эти слова от мужчины, который был женщиной: амавайтья, гаэтанам, миздем, — и Филокл снова и снова повторял эти слова за женщиной, и бил барабан. Киний не спал, но они этого не знали, и язык был слегка похож на персидский, немного ему знакомый, а может, и не похож, а женщину звали Кам, а может — Бакка.

Потом он проснулся, и тонкая пленка, сквозь которую он наблюдал мир, вдруг исчезла, он был самим собой. Он попытался сесть, подошел Филокл и снова проделал смущающую процедуру раздевания и подмывания, но теперь Киний знал, что это такое.

— Кто это? — негромко спросил он, показывая на женщину. Теперь он хорошо видел, это действительно мужчина, но он очень долго слышал его голос — голос женский.

— Это Кам Бакка, она излечила тебя.

Филокл, как всегда, намекал на что-то еще, но хотя восприятие Кинием мира стало острее, оно еще не было прежним.

— Она… он? Сак? — прохрипел Киний, сожалея, что не может сказать больше: ему нужно было задать много вопросов. Где его люди, мальчишки? Все ли здоровы?

— Она сак, настоящий сак. И все здоровы или почти здоровы. Я бы вернулся в город, но снег глубокий, и саки сами остаются в лагере. Ты еще слушаешь?

— Еще как.

Киний сумел рассмеяться. Он был счастлив. Он жив.

— Здесь небольшая часть их… племени. Примерно триста человек. Но важная часть. Кам Бакка служит царю — самому старшему царю саков. Его называют хан. Страянка тоже ему служит. Они идут в Ольвию посольством. Ты готов обо всем этом слушать?

Филокл умолк: Киний закашлялся.

Это была слабая тень прежнего кашля, но грудь все равно болела. Болела так, словно по доспехам несколько раз сильно ударили — та же глубинная боль, словно под кожей кровоподтек.