— Готов. Сколько прошло времени?

— Семь дней с нашего прибытия. Тебя мы перенесли из палаточного лагеря; я думал, ты умер.

Киний помнил обрывки своих снов. Он покачал головой, отгоняя их, и ничего не стал объяснять.

— Ты можешь говорить с ними?

— У Эвмена нянька была из саков, он знает их язык. И Ателий совсем не спал: сомневаюсь, что без него мы бы остались в живых. Теперь и я подучился. Госпожа Страянка говорит по-гречески совсем немного, а царь, по-моему, гораздо лучше, хотя он с нами редко разговаривает.

Киний осмотрелся. Он находился в круглом шатре — или хижине, открытой сверху для прохода воздуха, в это отверстие выходил дым. Шатер держатся на центральном столбе, но стены казались прочными. Киний потрогал стену — войлок. Толстый войлок. Пол покрыт плотно сплетенными тростниковыми ковриками, а также шкурами и коврами — ковры яркие, многоцветные, варварские. Он видел такие в Персии. В центре горит огонь, а по сторонам тяжелые расписные сундуки с окованными металлом углами. В железе, на коврах, в золоте ламп над головой — всюду свирепые звери. Киний лег, почувствовав усталость.

Филокл сказал:

— Послушай. Я утомляю тебя, но я должен поделиться с кем-нибудь, пока не лопнул. Официально они со мной не встречались — выжидают, выздоровеешь ли ты, и сделали все для того, чтобы спасти тебя. Но Диодор прав. Они говорят, что весной придет Антипатр с войском, и хотят заключить союз.

Киний покачал головой.

— Все это к… — пробормотал он.

И уснул.

Когда он снова проснулся, было темно. Ателий сидел у огня и забавлялся им; Кинию показалось, что он уже очень долго наблюдает, как скиф собирает с ковров куски коры и ветки и, поглощенный игрой света и самим горением, подбрасывает их в огонь. Потом он вышел и тут же вернулся с охапкой дров, старательно разрубленных на мелкие кусочки. Эту груду он поместил на остатки прежней. Костер заревел. В свете пламени Киний увидел, что по ту сторону огня сидит Кам Бакка — она сидела здесь все время. На ней длинное одеяние, покрытое множеством мелких символов, старательно сплетенных из окрашенной оленьей шерсти. Рукава и грудь покрывали сотни маленьких золотых пластинок, так что при вновь вспыхнувшем свете женщина сверкала. На ногах — плотно облегающая обувь и чулки из кожи; обувь по сути тоже кожаные чулки. Все это покрыто мелкими украшениями. Киний увидел лошадей, антилоп, более необычных животных, особенно грифонов; все это повторялось в бесконечных вариантах, и не было двух одинаковых рисунков.

Она увидела, что Киний не спит, обошла костер и подошла. У нее было красивое, полное достоинства лицо человека средних лет, с длинным прямым носом и высокими выщипанными бровями, но глаза мужские, и шея тоже мужская. И руки, которыми она протянула ему питье в золотой чаше, — мужские, в мозолях и ссадинах.

Ателий продолжал забавляться огнем. Кам Бакка заговорила низким голосом, и Ателий встал и подошел.

— Кам Бакка спрашивает, как тебе эта ночь?

Ателий выговаривал слова четче, чем обычно.

Киний покачал головой, отказываясь от золотой чаши.

— Мне лучше. Да? Хорошо? Можешь передать ей мою благодарность? Она лекарь?

Ателий наклонил голову набок, как очень умный пес.

— Ты лучше? — сказал он и повторил на варварском языке.

— Можешь сказать ей «спасибо»? — снова спросил Киний. Он произносил слова очень тщательно.

Ателий снова заговорил на чужом языке, потом повернулся к Кинию.

— Я сказал спасибо — для тебя. Хорошо? Хорошо. Много говори по-гречески — мне. — Он рассмеялся. — Может, мне научиться больше греческого.

Киний кивнул и откинулся на груду шкур. Чтобы просто поднять голову, требовались большие усилия.

Заговорила Кам Бакка. Чем дольше она говорила, тем более знакомыми казались ее слова — как на персидском. Потом она сказала кшатра хан — великий царь, и он узнал эти слова. Это почти понимание мешало слушать.

Ателий начал переводить.

— Она говорит: тебе важно искать царя. Скоро. Но скорее тебе говорить с ней. Важнее, интереснее говорить с ней. Она говорит: ты едва не умереть. И она говорит: да, ты помнишь, как едва не умереть?

Киний кивнул.

— Скажи: да, помню.

Услышав его ответ, она кивнула и снова заговорила. Ателий сказал:

— Она говорит: ты войти в реку?

И Киний испугался. Варварская женщина, ее роль женщины-мужчины ему непонятна, и она спрашивает о его сне. Он ничего не ответил.

Она яростно замотала головой. Из широкого рукава вылетела рука, указала на него, и вдруг — греческий, хоть и с ионическим акцентом, вполне понятный:

— Не бойся! Но говори только правду. Ты входил в реку?

Киний кивнул.

Он видел ее, чувствовал вкус пыли.

— Да.

Она кивнула. Откуда-то из-за себя достала маленький барабан, покрытый изображениями крошечных зверей, в основном оленей. Достала кнутик — точь-в-точь детская игрушка, только кнутовище железное, а кнут волосяной. Этим кнутом она начала бить в барабан и запела.

Кинию хотелось уйти. Хотелось выйти из чужой палатки, уйти от чужой женщины-мужчины, хотелось говорить на настоящем греческом. Он был близок к панике. Смотрел на Ателия, своего прокусатора Ателия, в поисках чего-нибудь знакомого и устойчивого.