Киний подергал узду, и его лошади это не понравилось. Она проявила свое недовольство тем, что шарахнулась от пролетающей пчелы и била задом, пока Киний не сжал колени и не перестал играть уздой.

— Мне есть о чем подумать.

Киний не встречался глазами с глазами друга.

— Несомненно. Ты сейчас — главнокомандующий военного союза. — Филокл помолчал и сказал: — Могу я поделиться тем, что узнал о тебе?

— Конечно.

— Ты все время беспокоишься. Ты беспокоишься о многом — и об очень важных вещах, например о добре и зле, и о более земных, вроде того, где разбить лагерь, и даже о совсем глупых — предаст ли нас архонт. Именно это неравнодушие делает тебя хорошим военачальником.

— Для меня это не новость, друг мой, — проворчал Киний. — А что глупого в мыслях о возможном предательстве архонта?

Филокл сказал:

— Если он вздумает предать союз, вы этого так не оставите: и ты, и Мемнон, и Клит, и Никомед. Если нет, никакие действия не понадобятся. Предавать или не предавать, решает архонт, ты на него повлиять не можешь. Поэтому тревожишься зря.

— Ерунда, — сказал Киний. — Я беспокоюсь о том, как его предательство отразится на союзе с саками. И обдумываю возможные последствия — что, если произойдет то-то или то-то.

— Иногда твое беспокойство приближается к гибрису. Но я сошел с прямой дороги своих намерений. Я увидел, что ты беспокоен, в первый же час нашего знакомства: ты сидел на скамье проклятой пентеконтеры и изводился из-за того, каковы намерения рулевого. Такова твоя природа.

— И опять для меня это не новость. — Киний пожал плечами. — Я знаю, что происходит у меня в голове.

— Конечно. Но с тех пор как мы покинули город саков, ты замкнулся. Твое лицо неподвижно, глаза редко загораются. Это не беспокойство. Скорее страх. Чего ты боишься? — Филокл говорил негромко. — Скажи, братец. Разделенная ноша становится легче.

Киний сделал знак Никию, который позволил себе отстать, и гиперет дал сигнал к остановке. Колонна тотчас остановилась, и все спешились. По рукам заходили мехи с вином, и поскольку солнце светило ярко, люди снимали плащи, скатывали их и прикрепляли к седлам.

Киний спешился, отпил вина из меха Филокла и остановился у головы своей лошади. Лошадь прижалась носом к его ладони, и он погладил ей голову.

— Не могу, — сказал он наконец.

Желание обсудить свой сон о смерти было так велико, что он не доверял своим способностям сдерживаться. Не менее сильно хотелось поговорить и о своих чувствах к Страянке. Филокл медленно произнес:

— Мы делились своими тайнами. Ты пугаешь меня… можно, я скажу? Боюсь, ты узнал из Афин об опасности для всех нас. Или от царя?

— Не угадал, — ответил Киний. — Знай я, что нам что-то грозит, неужели я бы не рассказал об этом?

Филокл стоял возле своей лошади. Он взял мех с вином и покачал головой.

— В одном отношении вы с тираном словно братья. Ты умалчиваешь о том, что, по-твоему, нам лучше не знать. Считаешь, что у тебя более сильная воля, чем у большинства.

— Ни один военачальник, который стоит хотя бы обол, не станет делиться всеми своими мыслями, — выпалил Киний.

— В каждом военачальнике живет тиран, — согласился Филокл.

— Однако ты разделяешь мои взгляды на послушание, — сказал Киний.

— Послушание — это не тайна. В фаланге каждый боец знает, что его жизнь зависит от действий остальных. И нельзя допускать никаких отклонений. Такое послушание — явление общее. Эти правила применимы ко всем.

У Киния колотилось сердце, он часто дышал. Пришлось глубоко вдохнуть и сосчитать до десяти на сакском — это упражнение давалось ему все легче.

— Ты выводишь меня из равновесия как никто.

— Ты не первый говоришь мне это, — ответил Филокл.

— Я не готов обсуждать свой страх. Да. Ты прав, конечно. Я боюсь. Но — прошу поверить — этот страх тебя совершенно не касается.

Я боюсь смерти. Само признание этого страха почему-то облегчило ношу.

Филокл пристально взглянул на него и смотрел, не отводя глаз.

— Когда будешь готов, непременно поговори об этом. Я шпион — я все узнаю. Я знаю, что ты видел Кам Бакку. И, подозреваю, она что-то тебе сказала. — Он продолжал жестко смотреть на Киния. — Догадываюсь, что это было что-то нехорошее.

Лицо Киния, должно быть, выдало его душевную боль, потому что Филокл поднял руку.

— Прошу прощения. Вижу по твоему лицу, что я вступил на опасную почву. Я знаю, что ты любишь некую женщину. Если это предвещает тебе зло, сочувствую…

Киний кивнул.

— Я не готов говорить об этом.

Но забота друга растрогала его, и ему пришлось улыбнуться — разве это так важно в сравнении с утратой женщины, до которой он едва дотронулся, и собственной неминуемой смертью?

Мужчины — болваны. Так много раз говорили его сестры, и Артемида была с ними согласна.