Когда начались дожди, Кьяри приказала накрыть водонепроницаемым навесом потолок в камере Нио. Чтобы избавиться от сырости внизу, Манко, по приказу Кьяри, вырыл посередине подземелья яму для очага и с тех пор посятонно следил, чтобы у Нио не заканчивался навоз лам для поддержания огня.

В одну из ветреных и пасмурных ночей Кьяри не могла уснуть. Она пришла к Нио и забралась к нему под одеяло. По его быстрому дыханию, Кьяри догадалась, что Нио не спит. Но он не поворачивался, тогда Кьяри обняла его, положила ладонь на его напряженный живот.

– Я любила тебя Нио, - прошептала она.
– Если бы ты умер в вихре золотого песка, я бы оплакивал тебя всю жизнь. Если бы ты умер в Куско, в императорской тюрьме, я бы убила себя. Но ты не умер, и мне пришлось принимать решения и действовать. Самостоятельно выбирать что правильно, что нет.

– Чушь, - прошептал Нио, не пытаясь отстраниться.
– Ты не выбирала сама. Ты просто делала то, чего от тебя ждали. Император. Твой отец. Чиа. Кунти Молью. Они хотели, чтобы ты убивала, и ты убивала. Ты никогда не была одна, Кьяри.

– Это неважно, - прошептала Кьяри, касаясь губами шрама на его плече.
– Ты больше никогда не будешь один, Нио.

Все чего она хотела сейчас - почувствовать под пальцами биение его сердца, прижаться щекой к его покрытой шрамами спине и расплакаться. Но Нио не позволил ей это сделать, он развернулся и навис над ней. Его глаза были чёрными, как два бездонных колодца, - за расширенными от темноты и желания зрачками не было видно белков. В этот раз он не был нежен и внимателен. Двигался порывисто, отчаянно и слишком быстро кончил, уткнувшись лицом в шею Кьяри. Чувствуя на коже его горячее, рваное дыхание, Кьяри долго гладила его по волосам.

За полгода они отросли до плеч. Падали Нио на лицо, когда он наклонял голову, ел или умывался. На следующий день, Кьяри собрала волосы Нио в хвост, достала шнурок из своей косы и перевязала им хвост Нио. Ей нравилось смотреть на его открытое лицо.

Вечером Нио попросил Кьяри рассказать об амулете, который Де Ландо сорвал с неё и бросил в огонь, и Кьяри рассказала о болезни и смерти Атога.

– Ты любила его?
– Без солнца кожа Нио стала бледной и прозрачной. Такой же белой была кожа Зины, когда Кьяри видела её последний раз. Смотря на мёртвую Зину, Кьяри вспоминала её обещание счастье для себя и для Нио. Тогда за этими обещаниями пришла мысль - если Кьяри больше никогда не увидит Нио, она забудет Зину. Забудет Керука. И даже мать.

– Атог был часть моей жизни.

– Я тоже был частью твоей жизни.

Кьяри улыбнулась. Она так часто жалела, что бросила амулет из трех первшек колибри в золотой песок. Он был важен для неё, для Нио, он связывал их. Теперь в старом амулете не было нужды.

– Ты больше, чем просто часть моей жизни, ты был частью меня. Мысленно я делилась с тобой всеми своими переживаниями и надеждами. Я боялась, что если ты исчезнешь, все мои воспоминания исчезнут вместе с тобой.

– Значит, я для тебя что-то вроде живого амулета? Поэтому ты сохранила мне жизнь?
– Нио рассмеялся, и Кьяри показалось, что она слышит смех Исы.

Нио сидел близко, его колено касалось бедра Кьяри. Она протянула руку, заправила за ухо упавшую ему на лицо прядь и кивнула. Синяя вена на виске Нио дёрнулась под её пальцами, и Кьяри вспомнила их первый поцелуй. Вспомнила своё, тогда ещё наивное решение любить Нио всю жизнь, вспомнила свои страхи, надежды, всегда иллюзорное, но такое яркое ощущение счастья.

Однажды утром, после сезона дождей, Кьяри проснулась от того, Нио пристально за ней наблюдал.

– Я слышал Кунти Молью, - сказал он.
– Я никогда не выйду отсюда.

Кьяри убрала ресницу со щеки Нио и поцеловала его. Нио медленно отвечал и все время смотрел ей в глаза.

Весной Кьяри принесла в подземелье бумагу и чернила и попросила Нио научить её испанскому. Во взгляде Нио интерес смешался с сомнением. Он дважды вытер о тунику ладони, будто они вспотели от волнения.

Из всех незнакомых слов, значения которых она не знала, Кьяри больше всего нравилось, как Нио произносит "Эльдорадо".

Кьяри нравилось смотреть на Нио, прикасаться к нему и заново переживать прошлое. В жизни всегда так мало зависело от неё, и так немногое ей удалось сохранить.

–