заросшими, в основном скучные орехи-пеканы. По мере того, как я отходила всё дальше

от дома, деревья выглядели так, будто лес пытался вернуть в свое полноправное владение

земли.

Капля упала мне на нос. Я подняла голову вверх. Небо стало темно серого цвета, а я

даже не заметила. Я прижала дневник к груди и застегнула молнию. Шелест листьев надо

мной словно складывался в песню, я почти могла слышать слова.

Я начала поспешно пробираться между неровными стволами, надеясь не попасть

под внезапный ливень. Можно подумать, что у жителя Нью-Йорка всегда под рукой зонт,

но кто-то сказал мне, что на юге погода вовсе не такая, так что мой зонтик был похоронен

на дне сумки в шкафу. Я чувствовала себя незащищенной без него. Мертвые листья

хрустели под ногами, и я слышала еще какие-то звуки, похожие на перескакивание белок с

ветки на ветку. У меня перехватило дыхание в тот момент, когда перед глазами предстало

дерево, отличающееся от бабушкиных орехов-пеканов, судя по скорлупе, разбросанной

вокруг. Я видела пеканы и раньше, но никогда в их скорлупе. Я была удивлена, насколько

хороши они были — гладкие и бледные в небольшую полоску.

Раздался свист, похожий на звук перед прибытием поезда в метро, за которым

последовал ливень. Я оттолкнулась от пекана и направилась вглубь сада. Моей новой

целью было найти то-то достаточно большое, что послужило бы укрытием.

В ранних сумерках, которые принесли с собой облака, я уже не могла видеть

достаточно далеко. Не то, чтобы я с самого начала видела далеко через все эти деревья, но

все же. Дождь дезориентировал меня, но я не хотела доставать дневник, боясь, что он

промокнет.

Внезапно я увидела его, маячившим впереди — большое дерево с яблоками все

еще свисающими с его ветвей. Я поспешила вперед, прижалась к стволу и вздохнула с

облегчением. Под ним было практически сухо. Я попыталась отыскать взглядом дом, но

ничего не было видно из-за дымки от дождя. Земля еще была теплая, нагретая за

последние дни, потому большая часть воды испарялась, попадая на нее, образуя туман. Я

прислонилась спиной к стволу, смотря на ветви. Оно ли это?

Я не думаю, что яблони могут быть такими широкими, по крайней мере, все

деревья в округе были намного тоньше. Это же было диаметром с дуб — должно быть не

меньше пяти футов.

Я достала дневник из куртки, и сверилась с эскизом в нем. Да, это именно то

дерево, которое нарисовала моя мама. Мое сердце застучало быстрее, как и капли дождя

вокруг. Пытается ли она таким образом сказать мне что-то? Ведь на рисунке также было

изображено небольшое сердце. Я закрыла дневник и снова спрятала его в куртку.

Я покружила возле дерева, внимательно рассматриваю кору, осторожно переступая

через узловатые корни. И тут я заметила его. Я громко рассмеялась. Это реально.

Вырезанное на коре перочинным ножом сердце. И внутри него инициалы: СГ и КХ. На

глаза навернулись слезы. Это было доказательство, реальное, осязаемое доказательство

того, что мои родители были влюблены. Это словно доказательство того, что и я

существую. Сейчас понимание этого было неописуемо утешительно.

Разве смею я надеяться, что моя мама специально оставила свой дневник, чтобы

привести меня в это место после всего этого времени. Я не знаю, почему она ушла. Я не

знаю, хотела она меня забрать с собой или нет. Возможно, папа не позволил ей этого

сделать. Что если мой настоящий дом был рядом с ней, где бы она ни была.

В глубине души я всегда надеялась, что увижу ее в один прекрасный день. Что она

мне как-то позвонит, или пришлет письмо, или просто сообщит свой адрес. И что однажды

я буду стоять перед незнакомой дверью, со страхом отчаянно нуждаясь в той, что ждала за

ней. Я положила руку на сердце, представляя, что дерево на самом деле — дверь, а

вырезанные инициалы — звонок. Капли дождя мягко тарабанили. Я представила, как она

спрашивает: «Кто там?»

— Это я, — пробормотала я, прислоняясь лбом к коре.

И уже в следующую секунду я упала вперед. Часть коры качнулась внутрь, выбив