Оказывается: все, что худое на свете, так от царя и от богачей.

А они все хотят устроить, чтобы без богачей обойтись.

Митрия Михайлова сын говорит, что по всей России такие люди есть и за границей.

А комитет у них в роде начальства. Всем этим делом управляет тайно. А дело это не только для нас — на весь свет — большое дело. Вот оно и до нашего города докатилось. Во как!

Ленька сегодня с утра пропадал. И в шалаш не заглядывал. Где путается? Пошли мы с Серегой за рябиной в ихний огород — глядим: шагает Ленька по переулку быстро-быстро. Мы навстречу, а он:

— Идем. Чего знаю!

В шалаш шагаем изо всех сил, даже под косточкой больно. Ленька ловкий. Он всегда чего-нибудь знает.

Сели в шалаш, дух переводим — ждем, чего скажет.

А он говорит:

— Ломать шалаш надо.

Вот так — так!

Мы молчим.

— Ломать. Нельзя в шалаше!

А Серега, бледный весь, схватился обеими руками за шалаш.

— Не дам! — говорит.

И я тоже про себя думаю: не дам, ни за что не дам. Мало что Ленька выдумает!

А Ленька шипит:

— Я те не дам, дурова голова. Говорю, ломать надо. Что ты знаешь! Нельзя в шалаше — пуля хватят. В котле жить будем!

— В котле?!

— Ну да, в котле. У вас котел за баней. В котле будем жить. А шалаш ломать.

Жалко мне шалаш стало. Зачем ломать? Уж если надо в котле жить, так в котле будем, а шалаш пускай.

— Дураки, дураки, что вы знаете? Вот дураки. Говорю: нельзя в шалаше, в котле надо. Они в котле живут!

— Они?

— Кто они? Кто?

— Они.

— Кто? Кто? Говори!

— Дурак, нельзя говорить, пуля будет.

Вот сказал! Откуда это он? Вот Ленька!

— Да ты что? спятил? видел?

— Сам спятил!

— Неужто видел ты?

— Дурак, был у них — не то что видел. В котле живут. На пыльном, на погорелом.

— Врешь ты.

— Сам врешь! А это что? Врешь?

Тут Ленька из кармана кулак выдернул, разжал и опять в карман. А там мигнуло чего-то серебряное.

— Что, что? показывай!

— Разве можно так, дурья башка, иди ближе.

Мы сгрудились коленками и лбами друг в друга так и впираемся, дышим часто. А Ленька мучает, не показывает. Знает, что важная у него штука.

Вынул кулак и опять раскрыл на минутку. Опять блеснуло чего-то.

— Да не жиль — показывай!

Под конец Ленька раскрыл руку.

— Только не трогать, осторожнее, а то стрельнет!

В кулаке у него маленькая-маленькая штучка — наполовину золотая, наполовину серебряная, красивая-красивая.

— Чего это, Леня?

— Пуля!

И спрягал.

— Да дай посмотреть — какая! Что, тебе жалко?

— Нельзя, нельзя, не велели!..

Мы так и сидим обалделые. И спросить чего — не знаем.

Вот какой Ленька! Вот чего может. Он ловкий.

А он помолчал и показывает:

— Вот полтинник есть.

Полтинник?..

Мы совсем обалдели. А ну как еще что покажет! Страшно нам даже стало Леньки. Словно он не тот, а другой. И на самом деле другой. Важный. Знает чего-то. Много, видать, знает, — не говорит. А может нельзя сказать — может ему пуля за то будет немедленная?

Вот какой Ленька.

А он говорит:

— Колбасы велели купить и ситного.

И еще дальше стал Ленька: далекий-далекий.

У меня даже комок к горлу подкатил. Далеко мне до Леньки. Вот какое важное дело у него. Ленька пойдет еще к ним, понесет колбасу, а я тут ненужный… буду в шалаше сидеть…

А комок давит, давит. Не могу я так.

— Леня, — говорю, — возьми и меня колбасу покупать!

— Ладно.

— А Серегу?

— И Серегу.

— Куда пойдем, Леня, а?

— К турке Ведерникову.

— По-моему тоже к турке, Леня, а?

— Знамо, к турке.

Вдруг Леньку как прорвало. Как начал рассказывать… Шел на мыльный завод, на погорелый, рябина там есть сладкая-сладкая — он один знает. Мимо котла шел…

Котел там и верно есть — большущий такой, опрокинутый в лопухе.

Только видит Ленька: в одном месте в роде как лазеечка. Вот, думает, где хорошо бы жить, лучше, чем в шалаше. Только голову в лазеечку хотел просунуть, а его кто-то как сгрипчит за шиворот, так он весь и проехал сразу с сапогами в котел. Во как! Во силища подхватила! Темно в котле, только в лазеечку чуть светит. А силища-то шиворот не пускает.