— Эй, Санька! Иди, Ленька чего знает.

Идем. А Ленька, смотрю, задыхается даже от того, что знает. Пошли к нам за баню.

— Ну, что? говори!

А у Леньки дыхания нет. Во чего знает! Большое, значит, дело. И у меня, чувствую, дыханье пропало и посреди слова глотнуть хочется. А глотать нечего — сухо.

Знаю, все теперь может случиться, а что не знаю!

А Ленька:

— Нет, — говорит — нельзя здесь… На… сеновале… надо.

На сеновал пошли. К вечеру было. Лестница темная, а как забрались, дымом золотым от сена ударило и в нос и в рот. Лоб-то у сеновала щелявый был, и солнце в щели золотыми линеечками всех нас исполосовало. Ленька с Серегой ходят по сену, все в золоте движутся, ищут места где сесть, а линеечки золотые по ним все бегают вверх-вниз, вверх-вниз, по лицу, по рубахе — везде.

Сели. А Ленька, сам не свой от дыханья, говорит:

— Шалаш надо делать!

— Шалаш?

— Шалаш. У вас в малиннике шалаш надо делать.

Помолчал, а мы не знаем — ответить что. Почему шалаш?

— Шалаш! Разносить все будут… Бомбы подложены…

Помутилось у меня все. Какие бомбы? Неужели такое!

— Начнут с собора Везде бомбы подложены, все разнесут, все. Под лавки тоже бомбы подложены, под всех купцов тоже бомбы… Послезавтра начнут… Каланчу, колокольни — все. Шалаш надо делать, вас в малиннике. Никто знать не будет. Из гороху шалаш будет.

Малинник в нашем огороде большущий, густой как лес дремучий, и в нем — все может быть — и звери могли бы водиться.

Тут и начался наш шалаш.

Во работали, вздохнуть некогда было! Дотемна старались. Теткино окно издалека, нам чуть-чуть звездочкой посвечивало. А небо было без звезд. Друг друга мы еле видели. Толкались. А хорошо работали: раз в раз. Гороховые гряды обчистили до липочки. Тины гороховой гора вышла, и кольев чуть не воз — все ушло. Здоровый, наверно, шалаш выйдет — завтра увидим.

От работы в животе стало воркотно и штаны все сваливались, а ветерок кочерыжками попахивал, малинником ноздри пощипывал, и оттого есть хотелось.

Пошел домой хлеба отрезать, чтобы с постным маслом.

Вот люблю с постным маслом. Я и в Пасху отрезал раз ломоть во всю краюху, да с постным маслом — и гулять пошел. Засмеяли. Я помню, тогда сюда же в малинник и спрятался, да там и доел.

Достаю хлеб. Запашистый такой, с прихрустом. А у тетки опять Панафида сидела Сначала-то мне плевать на нее было, а разговор слышу про то же, про что и мы знаем: что разносить будут.

По-Панифидиному выходит, что это студентов дело. Врет или нет, а только, говорит, это все против нашего даря, враги-мол разные ему покою не дают.

— Как с макакой-то, с япошкой, воевали, так хотел царь наш макаку-то, дуй его горой, победить, — так, веришь ли, матушка, все Европы поднялись…

Не слушал я дальше, а только, уж когда она с теткой прощалась, думаю: чего Панафида скулит? Со страху, что-ли?

А она тетке жалуется:

— Забыла, говорит, когда именинница… Какой грех! Какой грех! И за каким мне святым стоять, — и не знаю. Все Панафида, да Панафида… А Митрий Михайлов на смех: как, говорит, тебя, тетка, зовут? Какая же ты Панафида? Такой и святой-то, говорит, в святцах нет! Ты, говорит, выходит, по-настоящему басурманка, дуйте те горой! Вот грех, вот грех. Все Панафида, да Панафида… То ли под Егорья именинница я, то ли после Ильи. И как мне святую свою найти: великомученица она пли кто? И за какой мне святой стоять, как разносить-то все будут!..

Спятила, думаю, со страху Панфида. Да и тетка, вижу, все ахает, да все:

— Господи с нами буди. Господи с нами буди.

А ушла Панафида, тетка-то походила, да и говорит вдруг:

— Растворю-ка блинов к завтрему. Давно чего-то блинков мы не ели.

Вот те и раз! Тут тебе разносить завтра будут, а она — с блинков.

На другой день мы везде по городу смотрели, где подложены бомбы. Бомбы, верно, везде подложены, спрятаны глубоко. Да мы узнавали по ямкам. Как где ямка какая подрыта — так тут бомба. У собора и под колокольней даже не одна бомба была. А все ходят, словно ничего. Или, может, виду не показывают, боятся, а то пуля будет!

Да нам-то что. У нас шалаш теперь.

Шалаш здоровый вышел. Всем троим место — сидеть и лежать. Соломы подложили — сухо. Вход мешком завесили.

Ленька говорит: надо запасы делать. Вырыли ямку в шалаше, доску пристроили, чтобы закрывалась, — стали туда сносить запасы. Морковь, кочерыжки. Я ножик стащил, начистили три морковины — едим. Подгрызаем — вкуснее тогда.

Хорошо нам. На улице пасмурно — морось и ветрище налетами, а у нас чуть-чуть. Слышно как горохованье пошумливает, расправляется.

Решили мы совсем в шалаше жить. В задней стене я полку сделал, карандаш там был и коробка с разными вещами, а ножик мы втыкали за колышек. Шалаш стал совсем настоящий.

Оттуда мы выходили только на чердак посмотреть, не начали ли разносить. Там было видно собор и колокольню, — как начнут, сразу заметишь!

После обеда Серега притащил целую селедку, мы ее в склад, в подземелье, доской накрыли и соломой — не видать. А Ленька вдруг из кармана достает целую горсть больших гвоздей.