— «Зачем гвозди?

— Это не гвозди, дурак, это нули.

Гвозди блестят, серебряные, как пули. Сделали мы и для пуль для этих отдельное подземелье.

Ленька говорит:

— Санька, пойди, взгляни, не начали ли?

Больше все я ходил: чердак-то наш — теткин.

Вернулся я, а они селедку едят.

— Мы, говорят, пробуем. И ты бери.

— Дураки, нам запас нужно, а вы едите.

— Да мы пробуем. Она вкусная. Бери — попробуй.

И я попробовал — очень вкусная. Только стала совсем маленькая.

— Давай еще попробуем, от хвоста.

Попробовали от хвоста. Больно вкусная была селедка, никак не остановишься. Еще попробовали — вся кончилась. Решили тогда еще достать селедку — по-настоящему, в запас.

А еще мы решили ночью, как все уснут, потихоньку удрать и уж спать в шалаше.

Я, чтоб глаза отвести тетке, забрался под одеяло, совсем рано, сразу же как отужинали. И не разделся, сапоги только снял. Глаза нарочно закрыл.

Только вот когда открыл — так смотрю лампа потушена, а светловато. Неужто проспал? Ну да, про спал и на глазах песок. Мигаю-мигаю — песок. Проспал. Экий дурак!

Схватил сапоги, да скорей через окно в малинник, в шалаш. Тихо-то как! Небо, как молоко. Окатило меня всего каплями с яблони. Потянуться так захотелось, холодок по спине пробежал приятный и такой чуточку страшноватый. Самую чуточку. Смотрю, шалаш пустой. Как быть? Вдруг Ленька или Серега были, а меня нет, — и ушли.

— Нет, скорей не были.

Хорошо в шалаше! Дурак я: проспал дома. Вот дурак. Лег я на солому. Темновато. Гороховая тина чуть-чуть зеленовато ветвистыми щелками светится, а колышки совсем черные. Тихо-тихо горох пошумливает, шумнёт — и выпрямится маленькая веточка. Стручочки маленькие недозрелые, кое-где и усики, то скручиваются, то раскручиваются.

И стали веточки все чаще расправляться — шумнет и расправится, шумнет и расправится. И стала от этого словно какая музыка или колокольчики, — шумнет и раскроется — динь, шумнет и раскроется — динь.

И стало мне ясно, что как раз сегодня разносить все будут, и что я все увижу, надо только пойти на чердак.

Бегу по лестнице — в окно выглянул: колокольня, собор, все как есть. Да вот диво — раньше у собора были видны две главы, а теперь все пять, а если как следует хорошенько всмотреться, так и весь собор видеть можно и даже ямки, где бомбы подложены. Как же думаю, далеко, а так явственно видно? Да и собор и колокольня какие-то не такие, кресты словно мачты на корабле, высокие-высокие, и канаты натянуты на них. И такое всё — точно там праздник. Как же я раньше-то, думаю, этого не видел? Только чувствую я, что все равно его сейчас крушить будет.

Вдруг самый большой колокол как качнется — и вылетел из колокольни и крутиться начал, и оттого по нему дорожки, дорожки такие пошли, а он выше, выше, за облака. Потом из облака и стад падать, а сам крутится.

Упал.

Гляжу, а глава на колокольне (она была в роде репы кверху хвостиком) тоже качнулась. И клеточки на ней, как на карусели, крутиться начали. И глава тоже полетела, а клеточки все скорее, скорее крутятся и тоже стали дорожками.

А глава к облакам, к облакам, а дорожки радугой, как у пузыря мыльного, когда ему лопнуть. За облака скрылась. Потом из облака — и стала падать, а радуга стала золотой, мраморной. Вот-вот лопнет глава.

Упала.

Я и себя забыл. Чувствую, что началось, а подумать-то об этом не могу.

Смотрю, а колокольня-то трык! — словно коленки у ней подкосились — и стала гармошкой складываться.

Рухнет, рухнет! Вот страшно стало. Не могу, чтоб рухнула — страшно. Закрыл я глаза — и вниз, вниз по лестнице, а сам ору:

— Начали! Начали!

Упал в шалаше на солому, ору. Не знал я, что так страшно — разносить.

Один я. Страшно одному. А тут вдруг Ленька открыл мешок и в шалаш заглядывает.

— Санька, ты чего?

Я к нему, шепчу не своим голосом:

— Начали! начали!

— Чего начали?

— Разносить начали!

— Врё!..

— Сам видел… разносят: колокольня сломалась!

— Идем!

Бежим к чердаку. С Ленькой не страшно. Мы к крыльцу — заперто.

Как же, думаю, я-то бежал?

Мы к парадному — тоже закрыто.

Вот штука! Как же — ведь я только что был тут.

А рано еще, все снят.

Вспомнил я, что только окно не заперто, через нет я и вылез тогда в огород, как проснулся. А если через окно лезть, так надо кухней в сени выйти и уже оттуда на чердак. А я не помню, чтобы я кухней бежал — это долго и поворотов много, — скоро не выбежишь. Вот чудно! Что, мне привиделось, что ли? Нет, не может того быть. Ясно, ясно видел. Да и сам чувствую, что бежал: запыхался и в ногах дрожь.