Сегодня я думаю о том, как легко можно было бы сказать «да» и гордиться тем, кто я есть. И хотя я никогда по-настоящему не лгал, я избежал этого вопроса и был очень неуклюж, говоря об этом. Сейчас я вижу, что это было так просто, что я просто топил себя в стакане воды, но тогда я не видел и не переживал это таким образом. Неважно, как я смотрю на это – суть в том, что это был просто не мой момент. Почему? Потому что это не так. Это был просто не он.

На самом деле, я продолжал молчать не только ради себя. Хотя я принимаю на себя полную ответственность за все мои решения, я также чувствовал, что мне нужно подумать о том, как мои действия могут повлиять на мою семью, моих друзей и на всех людей вокруг меня. Я всегда забочусь о тех, кто меня окружает, и я делаю это, потому что мне это нравится. Вот такой всегда была моя жизнь, и это делает меня по-настоящему счастливым. Некоторые люди считают, что это не всегда здорово, и я с этим согласен. Для меня совершенно ясно, что мои действия неизбежно отразятся на жизни других людей, и в тот момент я почувствовал, что если я заговорю о своей сексуальности, люди отвернутся от меня и моя карьера, скорее всего, будет закончена. А если моя карьера будет закончена, кто будет содержать мою семью? Теперь, спустя много лет, я понимаю, как абсурдно было даже думать об этом, но тогда я видел это так. Поэтому я продолжал отношения с мужчинами, но всегда скрывал их. Меня раздражала мысль, что люди считают, что они могут войти в мой дом, и увидеть с кем я сплю. Независимо от того, какая у меня сексуальная ориентация, я всё-таки имею право на личную жизнь.

Всё это давление от работы, а также от прессы начало становится таким угнетающим, что сцена стала единственным местом, где я чувствовал себя комфортно. Но спустя какое-то время даже она стала терять свою привлекательность. Даже первое время, даже на сцене, я начал чувствовать себя опустошенным, мне было неуютно, и я не ощущал удовлетворения. Я не понимал, зачем я делаю то, что я делаю. Вот тогда я сказал себе: «Подожди! Остановись! Это единственное, что ты по-настоящему любишь делать, и даже здесь ты начинаешь чувствовать себя ужасно? Пришло время остановиться». Выступление на сцене было единственной вещью, которую я любил будучи артистом, и я начал терять даже это.

Я не знаю, чувствовала ли это публика, но я уверен, что чувствовали. Другими словами, если кто-то видел один из моих концертов в Нью-Йорке или Майами, которые состоялись в начале тура, когда я наслаждался собой, а затем видел то же самое шоу в Австралии, когда тур подходил к концу, он бы обязательно заметил разницу. В конце концов, я был там и делал свою работу, но всё это время единственное, о чём я думал, было: « Я не могу ждать, когда всё это закончится, я уже готов ехать домой».

Всё, что я хотел делать, это поспать. Я ничего больше не хотел. Так наступил момент, когда я воспользовался советом Мадонны и отключился. Мы были в Австралии, а следующей остановкой должна была стать Аргентина. В Буэнос-Айресе нас ожидал полный стадион людей, но я отменил концерт. Я просто не мог больше. Это был всего лишь второй концерт, который я отменил в своей жизни, а первый был отменён из-за болезни.

Все в группе спрашивали: «Что случилось? Что ты имеешь в виду, говоря, что мы едем домой?»

«Да», - сказал я им. «Мы едем домой, я совершенно разбит, я не могу больше».

«Но, Рики, у нас осталась всего неделя до окончания тура», - сказали они мне. «Давай, это всего лишь одна неделя».

При нормальных обстоятельствах я бы приложил дополнительные усилия и заставил себя использовать последний кусочек энергии. Но на этот раз всё было иначе, и я знал, что они никогда не смогут убедить меня. Я просто не хотел – не мог – продолжать, и никто в мире не мог убедить меня в обратном. Всё, чего я хотел в этот момент, это поехать домой.

Я предполагаю, что это была тревога нападения. Я устал от всего, и даже сцены было недостаточно, чтобы избавить меня от дискомфорта. Если я больше не хотел выступать, то к чему это всё? Я должен был остановиться, потому что кто знает, что могло бы со мной произойти, если бы я пошёл на это и согласился бы выступать ещё одну неделю?

Я работал практически без остановок в течение семнадцати лет – но последние четыре года были очень жестокими. Сначала был тур для «A medio vivir», затем «Vuelve», а потом почти сразу же премия «Грэмми» и всё безумие “Livin’ La Vida Loca”. Четыре года гастролей – это слишком. Поэтому я чувствовал себя так ужасно.

Кроме того, мне не нравилось, кем я был. Мне не нравилось то, что я чувствовал. Я начал вести себя так, как никогда раньше не вёл. Нет, я ни к кому не проявлял неуважения, я не кричал и не ругался, и не делал ничего подобного, но я начал терять дисциплину. Я начал опаздывать. Я играл временем других людей. Я помню, как однажды я совершал тур по Германии, и у меня была назначена встреча на девять утра, а я появился только поздно вечером. Может быть, для других артистов это небольшая проблема, но не для меня. У каждого свои собственные стандарты. Для меня не появиться на репетиции или какой-то встрече, это значит опуститься ниже плинтуса.

Поэтому я перестал работать. Я вернулся домой и изолировался от мира. Я ходил вокруг своего дома, у меня не было терпения и поводов для улыбки. Я бы хотел провести целый день дома в своей пижаме - но это было совершенно не характерно для меня, так как я всегда был довольно активным, энергичным, просыпающимся рано утром и всегда готовым к предстоящему дню. Но в этот момент я не хотел иметь ничего общего с графиками, расписаниями, обязательствами. Всё, чего я хотел, помолчать.

Теперь, когда я смотрю на это, я вижу, что это было началом моей метаморфозы. Я начал оценивать то, чего я хотел в своей жизни, что мне нужно, а что – нет. Это было похоже на второе рождение. И в рамках этого возрождения это было, как если бы я также переживал процесс духовной детоксикации для того, чтобы вернуться к основам, чтобы вернуться к спокойствию. Я перестал быть человеком, которым я был эти последние несколько лет, чтобы стать новым собой. Я нахожу, что это был очень интересный процесс, но для тех, кто хорошо меня знал, даже мои самые близкие друзья просто не могли понять, что происходит.

Однажды моя близкая подруга пришла повидать меня, она была потрясена, увидев, что происходит, она закричала на меня, как бы желая вывести меня из ступора, в котором я был.

«Ты пьян».

«Нет!», - крикнул я в ответ. «Теперь я такой! И если тебе это не нравится, уходи!»

«Я никуда не уйду», ответила она.

При этом я швырнул стакан об стену, и он разбился на мелкие кусочки. Это звучит глупо, но это был один акт отчаяния, но эффект, который он произвёл в тот момент моей жизни, был совершенно неожиданным. Вместо того, чтобы напугать мою подругу уходом, я сам был в шоке: взрыв дал мне эмоциональный толчок. Глядя на осколки стекла, разбросанные по полу, я увидел, что происходит в моей жизни. Если бы я не сделал того, что было необходимо, чтобы исправить это сразу, я тоже, в конечном итоге, распался бы на миллионы кусочков. Я не узнавал себя в этом насильственном жесте, и я понял, что проблема была гораздо серьёзнее, чем я готов был признать. С одной стороны, я стал знаменитым, а с другой – я был полностью подчинён славе. Быть знаменитым может быть очень позитивной вещью, но быть под контролем – это гораздо менее позитивно. И хотя я думал, что сбежав от всего, я снова стану собой, моё непредсказуемое поведение было доказательством того, что слава всё ещё контролировала мою жизнь.