— Они тебя сразу на вилы возьмут; думаешь, смотреть на тебя будут? — стращал Мишка.

— Вранье это все! Я красных нисколько не боюсь, а ты боишься; скажи, не боишься? — заедался Гришка.

Политические споры были прерваны выстрелами в лесу.

— Стрельба! Неужели уж красные? — испугался Мишка.

Из монастырских ворот выехал отряд кавалеристов, спустился с берега и галопом понесся по дороге в сторону Иркутского тракта.

Послышались еще выстрелы, и гулкое эхо разнесло их по лесу.

— Ну, скорее прута сколько-нибудь нарежем да и домой, — скомандовал Мишка.

Все разошлись по лесу.

Колька с Сенькой пошли в сторону — к монастырской сторожке: нужно же отнести хлеба черному. Ведь недаром же вчера Колька лазал с Гришкой в кладовку.

Часть хлеба у них за пазухой, а часть дома осталась, — потом отнесут.

Гошка пошел с ними.

— Ладно, иди с нами, — сказал Колька, — только с уговором, что ты увидишь, никому не говори.

— Ни в жисть не скажу! А что такое?

Любопытство разбирало Гошку.

Где-то заржала лошадь.

— Лошадь заблудилась, — ишь, как ржет! — сказал Сенька, — побежим, ребята, не Рыжко ли наш?

Побежали быстрее, сколько могли, вышли на дорогу. Голоса слышны. Где-то разговаривали люди.

— Не воры ли уводят? Кони всегда жалобно ржут, когда воры; они ведь чуют, — высказывал свои предположения Сенька.

Пошли по дороге, голоса правее. Свернули с дороги к оврагу. Около леса увидели привязанных оседланных коней. Прошли дальше, — в овраге притянутый к дереву высокий серый конь беспокойно озирается по сторонам, топчется на одном месте, ржет, крутит головой, силится оторваться. Немного поодаль лежат два убитых коня.

Щелкнул рядом затвор винтовки.

— В голову целься, чтобы сразу... Что мучить скотину? — говорил мужской голос.

Ребята увидали трех солдат; один целился в коня из винтовки.

— Зачем убиваете? — не вытерпел Сенька и подбежал к солдатам.

— Испорчена... Чтобы не доставалась красным чертям, — ответил солдат. — Уходи! Зачем пришел?..

— Нам бы лучше отдали, — подоспел Колька, — мы бы вылечили...

Конь фыркал, крутил головой, бил ногами.

— Не убивайте! отдайте нам, мы приютские, — уже все трое просили ребята. — У нас совсем старая лошадь, насилу ходит. Отдайте!

На солдат нашло раздумье. Винтовка опустилась. Им и самим жалко убивать Чалдона, да приказ такой — ничего не поделаешь.

Сенька подбежал к коню, потрепал по груди, по бокам.

Конь заржал, сильнее закрутил головой, часто переступал ногами, как будто требовал: или чтоб не тянули канитель, скорее прикончили, или чтоб отвязали и дали свободу.

— Отдать, что ли? — спросил солдат с винтовкой у других.

— Отдайте, мы ее вылечим, — уж более настойчиво просили ребята.

— Вы нас не подведете?

— А если командир увидит?

— Не увидит! Никто даже не узнает; мы его спрячем сначала здесь, в лесу, а ночью отведем к себе. Дома — в зимовье поставим! Отдайте!

— А ну, ладно, все равно сегодня выступаем. Берите, ребята, так и быть, только от красных дьяволов прячьте.

— Добрый конь, только на задние ноги припадать чего-то начал; а те были совсем больные, — кивнул солдат в сторону убитых.

Он отвязал коня и передал Сеньке.

— Ну, только уговор — вам забросать убитых снегом, — сказал другой солдат, передавая лопаты.

Сели на коней и ускакали.

Чалдона вывели на дорогу; дрожит, фыркает, боязливо оглядывается по сторонам, как будто все еще не верит своему спасению, все чего-то опасается, — не спрятались ли где безжалостные хозяева.

Повели дор о гой. Конь немножко припадал на задние ноги.

— Опоен! — заявил Сенька, — это пустяки, раза два серой горючей попоить, и все — живо поправится.

— Куда поведем? — спросил Гошка.

— В сторожку, куда же больше, там есть надежное место.

Свернули на тропинку и гуськом шли до самой избушки.

В избушке никого не было, печка чуть-чуть тепленькая. Коня привязали к крыльцу.

Решили: Колька с Гошкой пойдут домой за сеном, а Сенька останется с конем.

Холод давал себя чувствовать. Сенька продрог. Насобирал около избушки палок, хотел затопить печку, да спичек не оказалось.