— Тайдан, Тайдан! — кричал Колька. — Неужто так крепко спит?

Открыл дверь, — Тайдана нет на печке. Сенька спит, что-то бормочет во сне, на окошке коптилка горит.

Стали стучаться в дом, никто не выходил.

— Вот дрыхнут, засони! — ругался Колька.

Выпрягли лошадь, с трудом затащили человека в избушку. Гошка принес целое ведро снега и сунул туда отмороженную руку, а сам стал раздевать человека.

— Солдат, ишь ты, — молодой... одет как тепло, — судили ребята.

Сняли шинель, валенки, — ноги теплые, не обморожены.

Гошка приложил руку к груди солдата.

— Оживет! ишь сердце как играет! Руку надо оттирать только: куда без руки-то!

— Может, он красный? — предположил Гошка.

— Кто его знает! Откуда красным быть в такую пургу? Пусти-ка, я потру руку-то.

— Надо тереть, пока не покраснеет. Ишь, уж начинает маленько, — сказал Гошка и с новой силой тер руку полой солдатской шинели.

— Ой! ой! товарищи! — немного пришел в себя солдат, — не погубите, не колите!.. Ой, руку больно! Товарищи!

Опять забылся, перестал стонать, только грудь стала подниматься выше, и задышал чаще.

— Неужто умирает? — У Гошки на глазах навернулись слезы.

— Беги, Колька, стучи еще, может, услышат...

Колька выскочил из избушки, мигом добежал до дома и что есть силы застучал ногами в дверь.

Буря выла попрежнему...

— Отоприте скорее! Человек умирает! — кричал Колька, барабаня кулаками по двери.

Наверху скрипнула дверь.

— Кто там? — послышался голос Тайдана.

— Тайдан, это я, скорее!..

— Как вы живы-то остались? На улице страсть какая! — сказал, отпирая, Тайдан.

— Скорее пойдем, Тайданушка, умирает!

— Кто? Сенька? — и бегом побежал к избушке.

— Кто это такой? — удивился Тайдан, увидав раскинувшегося на полу человека.

— Не знаем, за Черемошниками подобрали, чуть сами не замерзли...

— Ох! — вырвался глубокий вздох у солдата.

— Он умирает, Тайдан? — спросил опечаленный Гошка.

Тайдан осмотрел человека, потрогал грудь, ноги, руки.

— Какая рука горячая, — оттирали?

— Как же! И там, и тут, и всю дорогу; она была как льдина, — ответили враз ребята.

— Жить будет! Здоровый парень; спит сейчас. Ослаб, должно быть, очень... Ну, ложитесь и вы спать, намаялись. Хорошо хоть живыми-то вернулись, — утром разберемся.

Колька с Гошкой мигом забрались на печку и улеглись рядом с Сенькой.

Тайдан накрыл солдата шинелью, положил ему под голову подушку, погасил свет и сам лег.

Долго ворочался Тайдан на своей постели, не мог заснуть. Сенькин бред не давал ему покоя: какому черному чалдону хлеба носили...

"Ах, ребята, ребята, — вздыхал Тайдан, — что у них только на уме-то".

Проснувшись, Степанида была крайне удивлена: на полу в коридоре вповалку спали мальчики и девочки, сама она почему-то тоже оказалась в углу у печки.

Вспомнила вчерашнее, — опустились руки.

— Хоть бы смерть скорее, — все бы не так мучиться.

Посидела, прислушалась — тихо. Осторожно подошла к окну, — на улице никого; наметены свежие сугробы снега.

Пошла посмотреть осиротевшую Надьку. По дороге заглянула в избушку Тайдана, там — сонное царство.

"Должно быть, какой ночевать выпросился", — подумала Степанида, увидав спящего на полу незнакомого солдата...

Встали и ребята в доме — прямо к окнам.

— Что за оказия, уж не сон ли страшный ночью снился?

На улице тихо, светло. Снежные сугробы от яркого солнца — белизны необыкновенной.

— Никаких красных!

Побежали вниз, на кухню — все по-старому: закипает большой самовар, Степаниды нет, — значит, корову поить пошла.

Помчались к Тайдану.

— Тайдан, красных-то не было? — кричал Жихарка.

— Тише! — предупредил Тайдан и указал на солдата.

Ребята сразу притихли.

— Это красный? — интересовался Жихарка.

— Не знаем и сами, — ответил Тайдан.

— Больной, раненый? — спрашивали ребята.

— Обмороженный, ребята подобрали на поле, Колька с Гошкой.

Выздоровевший Сенька слез с печки, долго рассматривал солдата, пощупал шинель, ремень, шапку и уверенно произнес:

— Нет, это не красный: наши солдаты в таких же шинелях ходят и ремни такие же.