Шрифт:
А там захлопали в ладоши, засмеялись, заговорили...
— Поджечь бы, поплясали бы тогда! — засмеялся Колька.
— Вот бы здорово! — поддержал Жихарка, — мне бы нисколько не жалко.
Наверху заходили, послышались голоса в сенях.
— Уходят!
Сенька приоткрыл дверь в сени, по ногам пошел холод. Слышал как расходились гости, успокаивали Катерину Астафьевну: бояться нечего, отряд у них в 200 сабель.
— После ваших рассказов и ночь спать не будешь, — отвечала Катерина Астафьевна, запирая двери.
Слышно было, как наверху на-скоро прибирали, что-то выносили в кладовку.
Заскрипели ворота, — это Тайдан затворял их за уехавшими гостями.
Все стихло, только назойливо стучали ставни, да ветер все причудливее выводил свои песни.
VI. ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ
Катерина Астафьевна погасила лампу. Ночь была темная, — хоть глаз выколи. Страшные картины большевистских зверств, о которых рассказывали гости, вставали перед глазами Катерины Астафьевны.
Страх все больше сковывал ее, и она с головой укрылась одеялом. За окнами стонало, выло, и кто-то настойчиво тряс ставни.
Что-то скрипнуло, — неужто дверь? Прислушалась — тихо. Отлегло от сердца.
Снова налетел ветер, загремело железом на крыше.
"По крыше ходят!" — подумала Катерина Астафьевна и вся похолодела, замерла.
Крыша опять загремела: ходят! А что если красные?! Может быть, офицеры прозевали.
Зашептала молитву, закрестилась. С ужасом вспомнила, что не закрыто чердачное окно — белье сушили, а окно не догадались закрыть.
Теперь уж ясно различает Катерина Астафьевна, что ходят по крыше: не один, не двое, а много... А там через западню в кладовку, а запоры в ней ничего не ст о ят...
Что-то стукнуло над кладовкой.
— Господи, неужели? — хоть бы умереть раньше, без пыток!
Приподнялась на локти: слышно, в кладовке двигаются, ступеньки лестницы скрипят...
Чувствует Катерина Астафьевна, как волосы на голове приподнимаются...
— Закричать, разбудить ребят? — только напугаешь, а помощь какая же? Шандор внизу. Тайдан в сторожке...
С трудом поборола страх, разбудила няню.
— Что, что такое? пожар? — вскочила с перепугу няня. — Где, где? о господи!
— Да тише ты, Авдотьюшка, пойдем ко мне.
— Что такое, матушка? Что ты покою-то не даешь?
— Слушай, слушай! Забрались по крыше!
Няня прислушалась: бушевал ветер, крыша гремела, где-то стукнуло.
— Ну что ты, мать моя, вишь какая буря, того и гляди, что крышу сорвет, а ты уж и "забрались"... Кто может забраться-то, что у нас — сундуки добра всякого, что ли?
— Да слушай: в кладовке!
Припали ухом к стенке.
— Мыши, наверное, либо кошка, — спокойно заметила няня, — чего тут выдумывать-то, право!
— Нет, Авдотьюшка, мне кажется...
— Перекрестись, матушка, так и казаться не будет. Не выпила ли ты с гостями-то?..
— Ввы-ы! — пронеслось за окном.
— Тыр-тыр-тыр! — вторили ставни.
— Ишь, какая непогодь, а тебе кажется — лезут... Иди, матушка, ложись спать, будет тебе выдумывать-то, — ворчала няня, уходя в свою комнату.
Катерина Астафьевна легла и почувствовала, что встать не может. Силы оставили ее, в висках стучало, ноги похолодели.
Новые стуки в кладовке, топанье ног по крыше острыми булавочными уколами отзывались в мозгу Катерины Астафьевны, а последний стук дверью, где-то близко, совсем лишил ее сознания.
VII. СЛЕДЫ
Степанида утром вышла доить корову. На крыльце, на нанесенном снеге, — свежие следы.
— Кто это ночью-то ходил, не воры ли?
Пошла скорее в стойку, — тут ли скотина, не увели ее? Корова и лошадь оказались на месте.
— Не иначе, Тайдан ходил, — успокоилась Степанида и занялась своим делом.
Потом пошла в кладовку за мукой, открыла дверь и заругалась.
— Ах, проклятущие коты, что наделали!
На полу валялась разбитая крынка с маслом, крупа рассыпана, соль тоже, вообще в кладовке был полный беспорядок.
— Вот нечистая сила! — продолжала ругаться Степанида. — Да и западня-то открыта... Это девчонки вчера лазали за бельем, не закрыли. Ах, чтоб им пусто было!..