– Ладно, спи, – сказал он. – Спокойной ночи.

К шести утра собрались самые шустрые репортеры.

А часом позже десятка три журналистов и несколько фотографов уже выстроились на газоне позади отеля «Гидропатик», время от времени поглядывая на окно 182-го номера на втором этаже. Ледяной утренник сковал чахлый зимний садик, и представители прессы в еще большем, чем вчера вечером, количестве переминались с ноги на ногу и поеживались от холода.

Они сделали все, что положено: сфотографировали вход в отель вместе со швейцаром в охотничьем камзоле, расспросили Флору и Оскара, всех музыкантов, администратора и управляющего. Опоздавшим пришлось довольствоваться чужим пересказом вчерашней пресс-конференции полковника. А теперь ожидался выход главной героини.

Около восьми Агата подошла к окну, раздвинула гардины и выглянула в садик. Репортеры ринулись вперед, а фотографы отчаянно отпихивали друг друга – каждый норовил занять лучшую точку для съемки бледной женщины в шелковом пеньюаре, словно и не замечающей собравшейся толпы.

Через несколько минут Агата отошла от окна и принялась выкладывать вещи из шкафа на постель аккуратными стопками. Потом надела бежевое платье и позвонила.

Явившуюся на зов Флору она спросила, не могут ли ей предоставить чемодан или в крайнем случае пару коробок.

– Я раздобуду чемодан, мэм. Вы прямо сейчас уезжаете, да?

– Да, Флора. Я неважно себя чувствую. Мой муж хотел бы показать меня врачам.

– Я буду скучать, миссис Кристи, – сказала горничная. – Я с самого начала так и знала, что это вы. Но вот с этим мистером Бэрингом я маху дала. Я-то думала, вы ради него сюда приехали. А он-то, оказывается, журналист!

Агата улыбнулась:

– Вы никому не доверяете, правда, Флора? – Она высыпала содержимое ящичков туалетного столика в свой саквояж.

– Все в этой жизни сами по себе, – глубокомысленно изрекла Флора.

– Не все, – рассмеялась Агата. – Только те, кто боится пойти на риск!

– Пойти на риск, мэм? – не поняла Флора.

– Да. Опасаются слишком сильно прирасти к другому существу. Это как прививка черенка – рискованное дело.

Бывает, что и не привьется.

Флора посмотрела на нее озадаченно.

– Что, похоже па садоводство? – спросила Агата, застегивая саквояж.

– Есть маленько, мэм.

– Вообще-то, Флора, я садовник неплохой.

Мысли Флоры были написаны на ее лице крупными буквами: все-таки у миссис Кристи с головой все-таки не совсем порядок.

– Сходили бы вы лучше за чемоданом, Флора, а то мы на поезд опоздаем.

Через пять минут в номер постучали, и Агата распахнула дверь, уверенная, что это вернулась Флора. Но вошел Уолли и прикрыл за собой дверь.

– Вы не должны сюда входить, – растерялась Агата. – Он же… он… – она махнула рукой, – мой муж, он здесь, в соседнем номере.

– Да знаю я, где он, – пожал плечами Уолли. – Послушайте меня. Вам надо выбираться из всего этого. Бросьте его!

Агата стояла остолбенев, а Уолли расхаживал взад-вперед по маленькому квадрату турецкого ковра на полу.

– Это непросто, – продолжал он. – Я знаю. Вы сделаете шаг назад, потом два вперед, но вы это сможете А если вы от него не избавитесь, – он подступил к ней вплотную, – я дам ход всей этой истории.

Она отпихнула его, исступленно и гневно размахивая руками.

– Я вам не… объект для исследования! Меня уже тошнит от ваших с Эвелин советов, что мне делать и чего не делать, и тошнит от него с его… серебряными карандашами. Представляете, он спросил меня, не послать ли этим музыкантам серебряные портсигары или карандаши. И это вчера вечером! Как он смеет забирать меня отсюда! Меня тошнит от этой его благопристойности и всех этих секретов… Не нравится он мне!

Она осеклась. Только что она произнесла то, о чем не допускала и мысли, – что ей не нравится собственный муж!

И прозвучало это куда обиднее и горше, чем если бы она сказала «Я не люблю его!».

Уолли видел, что ей ужасно стыдно. И сказал:

– Я бы вам руки целовал!

Она растерянно смотрела на него:

– Вы слишком ко мне добры, на самом деле вам не нужны ни мои руки, ни ноги!

– До ног я хотя бы могу достать!

Она расхохоталась и села на кровать.

Он не мог оторвать от нее глаз. Он любил ее. Любил эту застенчивость, эти завышенные требования к жизни, этот слепой, убийственный романтизм, этот подростковый бунт и детскую жестокость… любил ее за таящийся за всем этим глубинный здравый смысл и волю к жизни.

– А почему вы не напечатали материал?

– Вы знаете почему.

– А что сказал ваш босс?

– Сказал, что не вполне доволен, – Но это страшно порядочно с вашей стороны. – Она совсем смутилась – А вы покраснели!

– Я стеснительный человек.

– Я знаю, какой вы человек. Рядом с таким я хотел бы прожить всю жизнь.

Она отвечала, словно поддавшись на игру:

– Я слишком застенчива и способна только на серьезные чувства. Так что лучше уходите.

Уолли покачал головой.