— Лариса Михайловна, от имени всей нашей команды, прошу вашего прощения! — Трагически начал он.

— Фамилия, имя, корпус? — С чеканным выражением лица, вопросила директор.

Что-то неуловимо знакомое было в лице этого пацана. На вид ему было не более восьми.

— Климов. Иван. Первый корпус. — Доложил тот и, вздохнув, добавил: — Заслужил. Признаю. Готов предстать перед судом.

Взгляда пацан не отводил, и тени улыбки не было на его лице, когда он это произнёс. Уголки жёстких губ Ларисы Михайловны дрогнули. В памяти, наконец, всплыл белобрысый мальчонка, любитель «Красной Шапочки».

— Ты по мячу ударил?

— Я, вообще-то, на воротах стоял.

— Тогда кто? И зачем ты берёшь чужую вину?

— Кто это был, не разглядел, но бил-то он по моим воротам, а попал куда… Во-о-от. Всё потому, Лариса Михайловна, что плохо тренировались. Моё упущение. Не доучил, выходит…

Смешок вырвался из уст «железной леди». Недетская рассудительность позабавила её.

— Что ж, ты тренер, а сам — на воротах стоишь?

— А мне оттуда легче наблюдать за игрой. А ещё корпех…кортре… пх…

— Корректировать ошибки! — Договорила за него директриса. — Слова-то какие знаешь, боже мой…

Лёд в ней давно растаял. «Хозяйка» не таясь, улыбалась. Мальчишка этот был давно симпатичен ей, с того самого неспокойного времени, а сейчас она просто наслаждалась общением с ним.

— Ну, вот что, тренер ты наш… Забирай свой мяч и… Буду считать, что ничего не было. Прощаю, в последний раз!

— Спасибо! — Ваня поймал мяч. — Лариса Михайловна, а можно, мы с ребятами доиграем? Совсем немножко. Минут пятнадцать. Под мою овсве-ве-сивисть…

— Ответственность. — Вновь договорила директриса. — Пять минут.

— Десять.

Лариса Михайловна рассмеялась.

— Ну, и наглый ты. Климов Иван.

Эта изюминка, смесь нахальства и озорства, видимо, и ставило его, в общении со сверстниками, в лидирующие позиции. Практически, во всех играх, будь то «войнушка», или «морские пираты», он был, либо командиром одной из сторон, либо капитаном, и никогда не опускался на вторые роли.

Ваньке было одиннадцать лет, когда его утвердили старшим в группе. Кроме этого, в обязанности входило, на правах авторитетности старшака, разбирать драчки или непонятки в младших группах. Ваня судил справедливо, и следил за порядком толково. Случилось так, что незаметно, он и сам не понял, что именно, поменялось в атмосфере детского дома. Только взрослеющий мальчик это быстро почувствовал. С каждым днём становилось хуже, но не лучше. Ванюше, с малолетства не прошедшего лиха, было невдомёк, что всего лишь возвращается старый, годами нажитый, уклад, когда «плохо» — это приемлемо и обычно.

На дворе стоял девяносто второй год. Реформистская кампания под названием перестройка захлебнулась, на поверку оказавшись очередной утопией. Страну обуял величайший кризис, который ударил, в первую очередь, по низшим слоям населения. Прилавки магазинов дружно опустели, плюс ко всему вводилась карточная система, на отдельно взятые продукты и сигареты. Ограничение на алкоголь породило в регионах звериные давки, которые и очередями назвать, язык не поворачивается. Полный экономический упадок благотворно повлиял на рождение теневой экономики, создание новых коррупционных эшелонов. Рядовой преступности было, где развернуться и с чего начать, благо милиция не успевала прятать «глухари».

Потерпевшего фиаско перестроечного лидера мягко попросили уйти. На смену аутсайдеру взошёл крепко сколоченный, амбициозный вожак, взявший «топор демократии» в свои руки. И не только взявший, а рубанувший этим самым топором по Союзу. В результате чего граждане СССР в одночасье проснулись жителями СНГ, а с нового девяносто второго года цены на товары потребления полетели в космическое запределье. Инфляция, преступность, отсутствие законов и беспомощность власти не могли не повлиять на некоторые сферы и отрасли. Утухла медицина, умерло кино, обнищали школы и детские сады, повально позакрывались заводы и предприятия. Тысячи людей были выброшены на обочину жизни. А ещё — бездомные люди стали явлением заурядным и обыкновенным для обновлённой России.

Детские дома, имевшие плачевный вид ещё до перестройки, теперь докатились до последней стадии убожества. Впрочем, дети, растущие в перештопанных лохмотьях, крупно не потеряли, а вот административный костяк утратил стабильную кормушку. Госбюджет уже не мог, как раньше выделять средства, а если и выделял, в кои-то веки, то это была едва ли одна десятая того, что шло раньше. Назревал вопрос: как жить дальше? Многие из педколлектива, плюнув, уходили в поисках лучшего. Чахлая зарплата, да ещё с задержками, не вдохновляла последователей Макаренко на безропотный труд. Места пустели. Но тут же, находились те, кто их занимал. Зачастую, это были люди, без всякого навыка и умения обращаться с детьми. Без образования. Люди пришлые, случайные, многие из которых, имели несколько судимостей.

Приличествующий порядок в доме № 2, зачинённый когда-то железной рукой Ларисы Михайловны, начал разваливаться в начале девяностого. Постепенно, хоть и не сразу, стали «пощипывать» по старинке, однако с оглядкой и чувством меры. Памятуя слова грозной хозяйки, с детьми по-прежнему обращались аккуратно. Однако уже тогда случались срывы у некоторых из воспитателей, учителей. На детей могли накричать, шлёпнуть, бросить на «черновые работы». Лариса Михайловна частенько ложилась в больницу. Её полномочия брал заместитель, человек недалёкого ума, и к тому же без царя в голове. Волей такой, как хозяйка, он не обладал. Зато хапать налипшее к рукам любил и умел.