— Хм-м, тогда я выражу свою мысль иначе, — сказал Лайэм. — Ваше шоу воплощает человеческое дерзание, дух инициативы и поиска. Если бы не было тех, кто первым исследует неведомое, смело испытывает новые теории, то Колумб не открыл бы Америку.

Коуди засмеялся и дружески похлопал Лайэма по спине.

— Я бы вас нанял, юноша, сочинять рекламы для моей Выставки Дикого Запада. Вы подлинный поэт.

«Да, он и такой. — подумала Орелия. — Какой он сложный…» У него есть отвага критиковать то, что ему не нравится в современном мире, а под жесткой оболочкой — сердце романтика и вера в прекрасное. И такое сочетание очень привлекательно. Привлекательно для нее, Орелии… но что-то разладилось между ними. И все-таки она восхищалась сейчас его высказываниями и любовалась крепкой мускулистой фигурой.

Попрощавшись с сестрами, Орелия поняла, что поедет домой одна, — Федра приняла приглашение Сина пообедать в ресторане.

— Не проводить ли вас? — спросил Лайэм, хотя до этого говорил, что собирается зайти в офис.

— Нет, спасибо, — ответила она с досадой. — Я вернусь домой одна.

— Наверное, будете собираться на какой-нибудь прием?

«Какое ему дело!» — с раздражением подумала Орелия.

— Нет, кое-что надо сделать дома.

Он огляделся — они были одни — и сказал тихо:

— А не надо ли вам вести себя поосторожней… после случая в Дубовом парке?

Орелия рассердилась — он хочет ею командовать! Никому она этого не позволит, а ему — в особенности.

— Спасибо, не беспокойтесь за меня,-ответила она холодно. — До свидания, мистер О'Рурк.

— Лайэм.

Он смотрел, улыбаясь, как она садится в карету. Фред тронул с места старую лошадь, и Орелия подумала: «Хорошо, что, по крайней мере, она спокойно проведет вечер дома».

Син пригласил Федру в маленький ресторан, где готовили просто и вкусно. Хорошая отбивная с помидорами— настоящая пища мужчины. Он с удовольствием занялся сочным мясным блюдом, в то время как Федра, как птичка, поклевывала гарнир, занятая своими мыслями. Ее всерьез беспокоила растущая враждебность между племянницами. Она заметила, что Орелия едва попрощалась с Мэриэль, а на Файону даже не взглянула.

Федра была полностью на стороне Орелии, но разлад в семье ей крайне неприятен, — тем более что первопричиной этого разлада Файона определенно считала Федру.

Син покончил с едой и предложил Федре прогуляться в Джексон-парке. Воздух был чудесный, и Федра полузакрыла глаза, наслаждаясь минутами отдыха, когда вдруг требовательный голос Сина едва не заставил ее подскочить.

— Мы должны обсудить одну проблему, — заявил он.

Федра открыла глаза и выпрямилась.

— Боже мой, в чем дело? Может быть, лошадь захромала? Мужчины всегда волнуются из-за пустяков.

— Ты знаешь, что я хочу жениться на тебе, и просто водишь меня за нос.

— О! — Сердце ее бешено заколотилось.

— Не делай вид, что ты меня не понимаешь. Я не раз говорил, что люблю тебя.

— Но это не всегда означает женитьбу, дорогой! — слабым голосом тихо возразила она.

— Не понимаю, что ты имеешь против брака. — Он говорил уже повышенным тоном. — Или я недостаточно хорош для тебя?

Она знала, что когда-нибудь этот разговор состоится, но сейчас не была готова к нему.

— Почему ты это говоришь? У тебя нет никаких оснований так думать.

— Под этим дорогим костюмом я — все тот же бедный необразованный ирландец. Добился какого-то успеха только благодаря своему сыну.

— Нет, не только благодаря сыну! Благодаря своей энергии и таланту. Почему ты не веришь в себя? — Она говорила твердым, убедительным тоном, хотя и нервничала, обескураженная горькими словами всегда веселого, самоуверенного ирландца. — Я восхищаюсь тобой, Сип. Я уважаю тебя. Мне нужен ты, а не свидетельство об окончании учебного заведения.

Но он продолжал перечислять свои недостатки, — она и не подозревала, что Син все это переживает как свою ущербность.

— Я не путешествовал, как ты. Меня привезли сюда десяти лет, так я здесь и живу. Я не знаком со знаменитостями, не бываю в обществе. А ты…

— Ты ведь знаешь, что я не всегда подчиняюсь законам общества…

— Может быть, потому ты и не желаешь выйти за меня замуж? — Он стащил с головы шляпу и запустил пальцы в свою густую седую шевелюру. — Но ты ведь знаешь, что я не захочу сделать из тебя жену-куколку. Ты будешь жить по своей воле, рисовать, посещать свои общества… Все это мне безразлично, я только хочу одного — быть единственным мужчиной в твоей жизни.

— Ты и есть мой единственный, — ласково сказала она.

— Я хочу узаконить наши отношения. Я хочу, чтобы ты носила мое имя!