Он встал:

— Если вы закончили, то пойдем. В «Метрополитене»[5] есть картина, которую мне хочется посмотреть. Я не видел ее более двух лет. Не хотите взглянуть на нее?

Когда они ехали по Пятой авеню, Марк откинулся на спинку сиденья и молчал; у 70-й улицы он зашевелился и указал ей в окно. Мора увидела широкое приземистое здание с полоской газона.

— Он по понедельникам закрыт, а то я пригласил бы вас туда. Это нечто, чего ни одна английская мисс не видит в Нью-Йорке. Его подарил городу под музей миллионер по имени Генри Фрик. Но в действительности это памятник британскому мореходству в лице Дювина.

— Дювин!

— Конечно... Ваш лорд Дювин оф Миллбанк. Он нажил состояние по эту сторону Атлантики, покупая шедевры для американских миллионеров. Мне всякий раз хочется швырнуть кирпич в окно, когда я прохожу мимо. Не то, чтобы я считал позорным принимать советы насчет картин и скульптур... Но Дювин опекал американцев слишком долго и слишком усердно. Одно время было даже непрестижно владеть картиной, если ее не продал вам Дювин. Ну, да ладно... какого черта! Мне-то чего беспокоиться?

Он снова откинулся на сиденье и промолчал еще десять кварталов по дороге к музею. Войдя туда, он быстро провел ее через вестибюль и вверх по широкой лестнице к картинной галерее. Там было тихо. Сквозь стеклянную крышу светило солнце. И громко раздавались их шаги в тишине.

— Я раньше не замечала, — сказала она. — Охранники вооружены.

— О, разумеется, — спокойно сказал он.

Марк подвел ее к картине Эль Греко, изображающей Толедо, и сел перед ней.

— Я прихожу и смотрю на нее, — сказал он, — всякий раз, когда начинаю забывать, как можно изображать на холсте зеленые и синие цвета.

Своими манерами и резкостью движений напрочь он не походил на Десмонда, но все же заставил Мору вспомнить именно отца. Между ними существовало некое единство в том, как они смотрели на картину, Марк не рассматривал ее с симпатией, как старую знакомую, но словно видел в первый раз.

Она все еще обладала для него той же силой, вызывающей восхищение и преклонение. Ей стало интересно, вызвала бы картина такие же чувства у Десмонда?

Наконец, он повернулся к ней:

— Теперь выкладывайте прямо.

— Насчет приезда сюда?

— Конечно.

— Здесь?

— Почему бы и нет? Тут удобнее и тише, чем в других местах... Никто не приходит смотреть на картины днем по понедельникам. Кроме того, когда вы устанете говорить, то можете посмотреть на Эль Греко.

Она сделала руками жест недоумения:

— С чего мне начать?

— Это на ваше усмотрение... Что было самым важным после Джонни?

— Мой отец.

— Ну, так и начинайте с него, минуя то, что я уже знаю.

— Отец был бедняком.

— Это мне известно.

Она сняла перчатку и начала теребить ее в руках:

— Он поступил в Тринити-колледж, зная только то, что вычитал из книг. Мне трудно представить, какие перемены произошли в нем за годы учебы, потому что он был невеждой во многом, что любит теперь. Он обнаружил в себе — или это сделал кто-то другой — замечательный музыкальный талант. Моя мать, конечно, научила его разбираться в живописи. Или начала... Она умерла очень молодой, вы же знаете. Во всяком случае, мой отец умел превзойти любого в учебе, если был заинтересован.

— Ваша мать умерла... Что потом?

— Я мало помню о ранних годах, за исключением того, что отец делал с нами все, что хотел. Многие, должно быть, считали нас невыносимыми, а его — дураком.

— Университет и военное время?

— Кембридж... Я разлучалась с ним ненадолго. Он обычно брал нас с собой за границу. Большую часть времени мы рассматривали картины, останавливались в фешенебельных отелях. Он никогда не хотел пользоваться простыми или дешевыми вещами, потому что презирал все, что напоминало ему прежнюю жизнь до Тринити-колледжа. Я никогда не встречала никого из его братьев, а когда его племянницы и племянники приезжали в Лондон, отец приглашал их к чаю, если не было никаких других гостей.

— Сноб?

— Да... Своеобразный. У моей матери были средства, а отец весьма преуспевал. Неудивительно, что он вел себя подобным образом.

— А как насчет Тома?

— Тома он всегда прочил мне в мужья... Это был возврат к той ветви семейства, которая никогда не покидала родового гнезда. Я думаю, он хотел, чтобы его внуки росли с чувством принадлежности к месту, где семья проживала долго. То, чего он не смог сделать сам, папа хотел, чтобы я выполнила за него.

— Вы понимали все это... И все же охотно шли у него на поводу?

— Почему бы и нет? Я не видела причины, чтобы протестовать... Тем более против Тома, пока я не встретила Джонни.

— Было ли это единственным решением? Ведь Ирэн дала бы Джонни развод, если он попросил бы ее.

— Это не было решением... Я была воспитана как католичка. Это разбило бы сердце моего отца.

Он кивнул, глядя на нее. В конце галереи перед картиной в углу стоял охранник и лениво наблюдал за ними.

— Расскажите мне, — сказал Марк, — о том, как вы путешествовали с Джонни в Остенде... Что побудило вас вернуться? Была ли то мысль об Ирэн, о вашем отце или о вашей религии? Какой пункт из трех подкосил ваше мужество?