— Царь царей?.. Мне поручено сопровождать вас, — с иронией произнес Птолемей и, отвесив поклон, обеими руками указал на выход: — Прошу вас, Великий Александр с нетерпением ждет!..

Бесс с трудом приподнял крупную голову с клочьями седых волос над ушами и вновь бухнулся затылком о каменные плиты. Птолемей постоял, возвышаясь над ним и сверкая доспехами, и, глянув на Зохида, заметил:

— Похоже, вы не оказывали царю царей особых почестей.

После чего решительно направился к выходу и, кликнув воинов, велел им вынести из зиндана Бесса.

«Мерзавцы… Предатели… Дикари… Ничтожные рабы…» — не переставая, ругался Бесс, пока его, не дав одеться, несли на руках и усаживали на высокую двухколесную арбу с возведенным вокруг нее частоколом из тонких жердей. Возничий, хлестнув кнутом лошадь, развернул арбу. Бесс, чтобы не упасть, ухватился за прутья своей клетки. Всадники вскочили в седла и понеслись, гикая и улюлюкая, вдоль улицы. Давно рассвело, но никого из местных не было видно на улице. Лишь свирепый лай собак, высовывавших морды из-под подворотен, свидетельствовал о том, что хозяева, в надежде, что беды их минуют, не покинули собственных домов, а сидят в них, притихнув, заперев ворота и двери на засовы.

Когда всадники скрылись за домами и топот их коней затих вдали, Зохид презрительным взглядом окинул Танука:

— Эх ты, глупец, глупец… Вместе с этим толстяком из наших рук уплыло такое богатство…

— И бедных и богатых создал Ахура — Мазда, — задумчиво произнес Танук. — Так устроен мир…

— Сегодня Создатель был к нам милостив, а ты отверг его дающую руку… Нет, никак я не могу с этим смириться! — с силой вонзил Зохид в землю конец копья. — Так бы и припустил за ним, как гончая за бурой лисицей…

Одатида услышала донесшийся с улицы плач Рамтиша, младшего сына, и выскочила из хижины. Она схватила за руку чумазого, с головы до ног в пыли, малыша и потащила к роднику. Рамтиш упирался, протестуя, ему хотелось остаться играть с мальчиками, носившимися по пыльным улицам кишлака и окрестным огородам. Одатида усадила сына на большую гранитную глыбу и, набрав воды в кувшин, стала купать его, поливая ему на голову. От холодной воды он вздрагивал, фыркал и смеялся.

— Где твои братья? Почему тебя оставили одного?

— Они с большими мальчиками играют, а нас, малышей, не принимают… — отвечал Рамтиш, стуча зубами.

— С утра до вечера вас где-то носит!.. — выговаривала Одатида, вспомнив, что сказал муж, уезжая в последний раз из дому: «Детей от себя далеко не отпускай». Он произнес это спокойно, а она сердцем почувствовала, что им может грозить какая-то опасность. — На коленях ссадины! А на плече откуда такой синяк? Дрался, что ли?

— Нет, мы играли в войну. Это Искандар задел меня мечом.

— Провалиться бы этому Искандару вместе с его войной! — вздохнув, сказала Одатида и выплеснула на голову сына остатки воды. — Если дети начинают воевать друг с другом, то настанет ли когда-нибудь мир на земле?..

— Папа сказал: чтобы стать хорошим воином, надо с детства тренировать руку!

— О, лучше бы великий Ахура — Мазда поскорее послал нам такой день, когда отец ваш мог бы снять с себя оружие.

— Нет, мама, сначала он должен победить Искандара. Все мальчики так считают!

— Ой, сыночек, для этого, знаешь, какая сила нужна!.. А отца вашего некому поддержать. Каждый — воин только около собственного дома. А что с соседом, мало кого волнует, — сказала Одатида, обтирая сына своим головным платком.

— Вот я вырасту и стану отцу помощником.

— Рос бы поскорее, сыночек.

— Я буду есть много хлеба и мяса и стану сильным — сильным. Дядя Шердор говорил: «Чтобы стать палваном, надо много есть».

В последний раз муж приехал ночью в сопровождении этого Шердора, поистине великана; наверное, и оружие его, булава и меч, сделаны по специальному заказу, такие они огромные и тяжелые. Одатида подумала, что они хоть сколько-нибудь погостят, но Спанта велел тотчас собирать детей в дорогу, а сам кинулся с телохранителем связывать вещи… Выехали потемну, как-то по-воровски, никому ничего не сказав, и только к вечеру добрались до этого подгорного кишлака. На вопросы Одатиды, что произошло, с чем связан столь срочный их переезд, муж отвечал: так будет лучше, и даже посоветовал ей никому не говорить, чья она жена. Как же так, как же не говорить, когда у него дети вон растут, как две капли воды похожие на него. Да и сама Одатида гордилась, что она — жена Спанты, Спитамена…

Одевая сына, Одатида поцеловала его в лоб.

— Ой, мамочка, почему ты плачешь?

— От радости, сынок, от радости, что ты есть у меня. Пусть Ахура — Мазда лишит меня всего, лишь бы вас не отнял, рядом с вами мне ничего не страшно. Лишь бы вы были живы — здоровы.

Рамтиш погладил мать по волосам ладошкой.

— Мамочка, ты у нас самая красивая на свете и добрая.

Одев сына, Одатида подхватила его на руки и поспешила к хижине. Вдруг до ее слуха донесся перезвон колокольцев, и она остановилась, прижимая к груди сына и прислушиваясь. Слева возвышались освещенные солнцем горы, зеленые у подножья и розовые наверху, где громоздятся голые скалы, а справа виднелись холмы, которые чем дальше, тем положе и постепенно переходят в равнинную степь. Жители кишлака, бегая от калитки к калитке и окликая друг дружку, спешили на ближний холм, где уже собралась пестрая толпа. Люди, заслоняясь от солнца, смотрели вдаль и показывали на что-то руками.