Стихи
вернуться

Боков Виктор Федорович
Шрифт:

1965

ДОРОХОВЫ

Цвет черемухи пахнет порохом, Лебединые крылья в крови. Уезжает четвертый Дорохов, Мать родимая, благослови! Первый пал у Смоленска, под Ельней, Не напуганный смертью ничуть, В тишину запрокинув смертельно Свой пшеничный, смеющийся чуб. А второй — где отыщешь останки? Подвиг мужествен, участь горька, Стал он пеплом пылающим в танке И героем в приказе полка. Третий Дорохов в рукопашной На окопы фашистов шагнул. Как ветряк над рязанскою пашней, На прощанье руками взмахнул. Что с четвертым? И он, бездыханен, В госпитальной палате лежит. Нагибаются сестры: — Ты ранен?— Но четвертый… четвертый молчит. Ходит Дорохова и плачет, Ходит, плачет и ждет сыновей. Никакая могила не спрячет Материнских тревог и скорбей. И лежат в позабытой солонке, Тяжелее надгробий и плит, Пожелтевшие похоронки, Где одно только слово: убит. Чем утешить тебя, моя старенькая, Если ты сыновей лишена? Или тем, что над тихою спаленкою Снова мирная тишина? Знаю, милая, этого мало! Нет их! Нет! Свет над крышей померк. Для того ли ты их поднимала, Чтобы кто-то на землю поверг? Ты идешь с посошком осторожно Вдоль прямого селенья Кривцы. Под ногами звенит подорожник, Осыпая лиловость пыльцы.

1959

ТЕПЛО ЛЬ ТЕБЕ?

Тепло ль тебе, вечер, ходить по земле босиком? Не зябко ль? Не дать ли чего-нибудь на ноги, милый? Ты будешь сегодня всю ночь пастухом, А стадо твое — светлый месяц и звезды в заливе. Бери кнутовище и хлопай веселым кнутом, Чтоб знали коровы, жующие вику, Что звезды имеют дела с пастухом, И мирно пасутся, и нет бестолкового крику! Тепло ль тебе, вечер? Росою покрылась трава, От речки туман подымается белобородый. А где-то во ржи возникают простые слова, И входят без шума и в душу и в сердце народа. Ты где прикорнёшь? В камыше, в шалаше, на мосту, На сером настиле парома, пропахшего потом лошадным? Трава луговая вздыхает легко: — Я расту!— И небо весь луг обнимает объятьем громадным. Тепло ль тебе, вечер? Возьми-ка тамбовский зипун, Зайди на конюшню, приляг и поспи на попонах. — Зачем мне зипун? Не озябну! Нагреет табун, Упарюсь в пастушьих бегах и заботах о звездах и конях!

1971

МИКУЛА

Егору Исаеву

Не за стеною монастырской Микула сошку мастерил, А на равнине богатырской, Где ворон каркал и парил. Бесхитростен был сельский витязь, Он черный хлебушек кусал. Он валунам сказал: — Подвиньтесь!— Да приналёг и сдвинул сам. И все дела! И конь саврасый Борзо пошел по борозде. Без норова, без разногласий, Отлично знал он, в чьей узде. И затяжелила земелька, Глянь — и налился колосок. И вот уже дурак Емелька На печку русскую залег. Сказал: — А ну, лети, родная!— И полетела печь, как пух. Не печь — кибитка удалая, А в ней огонь и русский дух. Жалейки, дудки и свирелки, Все появилось на Руси. И гусли, и игра горелки, И бабы царственной красы. Стоял Микула и не верил, Что столько жизни от сохи. Хмелел и целовал деревья, Случалось, даже пел стихи! В нем пахарь уживался с воином, Покоя не было кругом. Он с пашней управлялся вовремя И вовремя кончал с врагом. Друг! Не хвались, что ты из Тулы, Что ты механик и Левша! Ты от сохи и от Микулы, Ты Селянинова душа!

16 ноября 1972

Снегирь

Я люблю снегиря за нагрудные знаки, За снежок и за иней на птичьей брови. У меня впечатление: он из атаки, Снегириная грудь по-солдатски в крови. Пни лесные все прячутся в белые каски, Грозовые мерещатся им времена. Но летает снегирь безо всякой опаски И старательно ищет в снегу семена. Я люблю снегиря за подобье пожара, За его откровенную красную грудь. Мать-Россия моя, снеговая держава, Ты смотри снегиря своего не забудь!

?

Всё то же!

Поёт гармонь по вечерам, Звенит задорно голос девичий. Мамаши! К вашим дочерям Подходят робкие царевичи. Под пенье, посвист соловья, Во мраке затемнённой улицы, Папаши! Ваши сыновья Украдкой курят и целуются. Родители! Скорей, скорей Опекой ревностной и бдительной Спасайте ваших сыновей, Они в руках любви губительной. Опомнитесь! Как можно спать? Или вам это очень нравится, Когда настойчиво опять Ошибки жизни повторяются!

[1970–1975]

Реквием

Вот и меня вы хороните. Всё! Кончилась жизнь — голубая аллея. Катится солнечное колесо, Но я уже не ученик Галилея. Бьёт в камышах разъярённый сазан, Плещет в садке золотистая глыба. Я про неё уже где-то сказал, Вы продолжайте — хорошая рыба! Голос знакомый летит из леска, Радугой песенной радуя лето. Иволга милая! Как мне близка Влажная, нежная, нежная флейта. Как я любил твой несложный распев, Птичьего горла мгновенное сжатье. Как я любил! И прошу теперь всех — Кто-нибудь эту любовь продолжайте! Нет меня! Нет меня! Только стихи, Неумирающий солнечный лучик, Рвутся в тот круг, где стоят женихи, И выбирают, которая лучше. Плакать хотите — поплачьте чуть-чуть, Но не особенно всё же старайтесь. Поберегите слезу — этот путь Каждого ждёт, будет час, собирайтесь! Но не зову я вас в холод могил, В царство могильного, тёмного моха, Я завещаю, чтоб каждый любил Жизнь до последнего стука и вздоха! Вот и зарыт я. И сдвинулся дёрн. Как хорошо мне лежать под травою. Мальчик! Труби в пионерский свой горн, Пусть мои радости будут с тобою!

[1970–1975]

" Будь такой же хороший, какой ты в стихах! — "

— Будь такой же хороший, какой ты в стихах! — Мне сказала девчонка одна впопыхах. И ушла. И остался один я в лесу. И с тех пор всё какое-то бремя несу. Где ты, девушка? Где? И в каком ты краю? Я всю жизнь выполняю лишь просьбу твою.

[1970–1975]

В серый денёк

Падает снег нерешительно, нехотя. Засомневался я: надо ли ехать-то? Надо ли двигаться в дальнюю сторону? Срочно готовиться к поезду скорому? Сложены крылья, душе не летается. Спит вдохновенье, талант угнетается. Суть наша так от природы зависима — Форте исчезло, звучит пианиссимо. Я не поеду! Залягу в берложину. Сколько и так уже хожено-брожено. Езжено, бегано, лётано, плавано, Планово и бестолково-беспланово. Комната чистая, печка натоплена. Сон — это явь, это жизнь, не утопия! Здравствуй, подушка, пуховая схимница, Я засыпаю, мне грех этот снимется!