— Простите, но я не смогу оплатить, — сказал Утяев.

— Ничего не надо! Я все устрою. — Икс был любезен, предупредителен. — Я все устрою, — повторил он. — Спокойно ведите семью в сад. (Икс был уверен, что Утяев и Людмила Петровна — супруги.)

Действительно, быть в Аграгосе и не посетить Ботанический — преступление. Одно слово — субтропики, безмерная щедрость земли, природа на радость человеку не жалеет ни солнца, ни дождей. А человеку не зря дарована пара ног и он может перемещаться, — оборвав вкусные плоды на одном дереве, перейти к другому, или, скажем, увидев самый прекрасный цветок, сорвать его для любимой, а когда завянет, сорвать другой. Впрочем, в правилах для посетителей такие действия запрещены, но девушки в синих халатах на всех аллеях торгуют цветами и фруктами, — значит, кто-то рвет? Какая разница, чьих рук это дело — хозяев или гостей?

Ростислав Захарович Утяев, восхищаясь цветами, особенно розами и лилиями, думал о том, что у природы следует позаимствовать некоторые формы для создания детских игрушек.

Маратик ждал встречи с обезьянкой, которая где-то в густых деревьях пряталась, он то и дело забегал на газон, чтоб подобрать упавшую на траву шишку или поймать бабочку. С ним всегда морока.

Ася шла медленно и все успевала рассмотреть. В ее светлых глазах отражались краски всех цветов, все оттенки буйной зелени и небо.

Хотя у Людмилы Петровны вырвалась фраза: х — Скажите мне, пожалуйста, — произнесла она, ни к кому не обращаясь, — у фаэтовцев нет почвы — живут плохо, а здесь столько ее и такая она, а все равно живут бедно...

— Да, как говорится, — поддержал Утяев. — Кто сыт, кто голоден... Вот если бы сама природа распределяла свои дары, а человеку, как видно, и этого нельзя... э-э-э... доверить.

Ася внимательно посмотрела на дядю Утяева, хотела что-то сказать, но все же промолчала; она не любила, когда ругали дынхейцев всех сразу, никого не называя конкретно.

Они свернули на новую аллею, которая вела к озеру.

Утяев взглянул на часы — скоро двенадцать!

Он сказал Людмиле Петровне:

— Вы обратно дорогу найдете?

— Конечно, тут на каждом шагу стрелки в сторону отеля.

— Все же не углубляйтесь очень.

— Хорошо, — сказала Людмила Петровна, — не волнуйтесь. К вечеру ждем вас обратно.

* * *

Случилось так, что краснолицый великан Ван оказался первым, к кому подошел Утяев, если, конечно, не считать часового, который в проходной долго и пристально разглядывал бумажку с печатью.

Ван стоял на крыльце ОКП и курил.

<— Тебе чего? — уставился он судачьими наглыми глазами на подошедшего Утяева.

— Извините. Мне нужен товарищ... гражданин, э-э-э... Ван, — заикаясь, проговорил Утяев.

— Вот как. Сам Ван тебе нужен. А кто ты такой?

— Я турист.

— Много вас таких. Где остановился?

— В Гонхее. Вот. — И Утяев протянул все ту же бумажку с печатью. Так посоветовал начать разговор Икс, он сказал, что в Аграгосе любят бумаги с печатями.

Ван повертел в руках бумагу и спрятал ее в карман.

— Простите... э-э-э... — испугался Утяев.

— Потом получишь. Говори, что надо?

— Прошу вашего согласия лично побеседовать.

— Вот как.- Лично. С самим Ваном? Деньги есть?

— Деньги... Простите, в какой сумме?

— В какой сумме... Лично я беседую в ресторане. На худой конец — в кафе. Понял?

Утяев пальцами на ощупь лихорадочно пересчитывал пуговицы в кармане. Маловато их было.

— В кафе, пожалуй, можно. Извините...

— В кафе... Я так и знал — невелика птица. Обожди меня здесь. — И Ван скрылся за дверью.

Утяев не ожидал такого поворота событий. Быстро переложил все деньги-пуговицы в один карман. Трагедия была в том, что он не знал аграгосских цен. Чему равна пуговица? Потом с ужасом подумал, что Ван может потребовать взятку за сведения о Ефреме. Но быстро сообразил, что пообещает вознаграждение после освобождения Ефрема, а там видно будет. Тип наглый, думал Утяев, с ним надо напрямик. Утяев робел не от трусости перед нахалами,, а оттого, что не умел им в тон отвечать...

За дверью послышались крики, шум, возня, — что-то, видно, упало. И тут же появился Ван. Несмотря на свой огромный вес, он легко сбежал по ступенькам вниз. Лицо его полыхало, глаза горели. «Не он ли там шумел?» — подумал Утяев.