Они выпили. Одолев очередного рака, Ван сказал:

— Ну, может, и мне совет дашь, как жить.

— Дам. Не жить без родины.

— Во как. В десятку саданул.

— Да, не жить без родины!

Ван снова потянулся чокаться. Выпил, помолчал.

— Что ж... Без родины — безродные, космополиты разные.

Утяев это предвидел. Но он решил наступать:

— Изменить родине я не хочу. Я без нее жить не смогу.

Вдруг Ван с такой силой ударил кулаком по столу, что полетели на пол пустые бутылки. Мгновенно у столика появился хозяин.

— Пива! — крикнул Ван.

Собрав пустую посуду, хозяин исчез и с необычайной для себя подвижностью быстро вернулся с полными бутылками. Защелкал открывашкой. Наводил на столе порядок молча, ни на кого не глядя. Шея у него была мокрая.

Испуганный вид хозяина заставил Утяева с презрением подумать о своей робости. Теперь незачем было выгадывать, приспосабливаться. Остаться патриотом — вот задача!

Ван долго молчал. Извлек из пластмассового стаканчика бумажную — странно, тоже синюю — салфетку, вытер пальцы. Потом, резко вскинув голову, уставился на Утяева.

— Я изменник. А вы не изменники... Я удрал из своей страны.

— Удрали? — Утяев был спокоен. Он удивился достоинству своего тона.

— Да, я трус! Трус!

— Ну так вернитесь к себе на родину.

— Что?! — Ван уцепился за край стола, чтобы сдержаться, не ударить Утяева. — Ты мне поговоришь?! Возьму и не отдам пропуска, язва. Отведу на допрос! Может, догадываешься, как мы допрашиваем? Скручу подлеца!.. К своему дружку поедешь. Туда же, на подсобку!

Ван не сводил с Утяева злых глаз. В них горела беспомощная ярость, не раз, видно, толкавшая на преступление. Оробев под таким взглядом, Утяев тем не менее не выдал своей робости, спокойно смотрел на Ва-

на. И еще подумал с радостью, что этот тип, оказывается, давно знает, о ком идет речь, запомнил Ефрема. Раз так, обязательно надо искать пути к примирению. Когда Ван наконец отвел глаза, Утяев сказал:.

— Я же говорил — не надо политических споров. Не надо. — И он сам налил пива — себе и Вану.

Тут случилось совершенно неожиданное: Ван опустил тяжелую голову на руки и заревел. Плечи вздрагивали. Круглая плешь его была в капельках пота.

— Подонки, сволочи, мразь! — шмыгая носом, цедил он сквозь зубы. — Учат жизни. А ты поживи, когда тут сегодня одна власть, завтра другая. И всем услужи, угождай... Поживи!

«Безродный космополит, — понял Утяев. — Болтается по свету, нет родины. Нет друзей, нет любви».

Утяев вынул из кармана все свои деньги-пуговицы, ссыпал на стол. Ван приподнял голову, глянул одним глазом на деньги и приказал:

— Забери!

Утяев поднялся со стула.

— Забери! — Утяев не шевельнул рукой. Тогда Ван смахнул деньги со стола и полез в свой карман. Вынул помятую справку Утяева, протянул:

— Завтра жди. Днем. Поедем на подсобку. Взяв справку, Утяев хотел молча уйти, но не выдержал, обрадованный согласием Вана помочь.

— Я живу в Гонхее, — сказал он. —г- В Гонхее.

— Знаю, не в этой же помойке. Иди. Прочь отсюда. Утяев отошел от стола на несколько шагов и почувствовал, что ноги ватные, устал.

«Как говорится, э-э-э...» — подумал он.

Поздно вечером Утяева привезли на белой полицейской машине. Оставшись без копейки денег, он не мог доехать до Гонхея сам. Его дважды высаживали из автобуса вместе с другими безбилетниками, и в конце концов он бы, как иностранец без документов, конечно, угодил в ОКП, но спасла справка.

Швейцар в синей ливрее не узнал сразу своего постояльца, так изменился этот человек за один день.

* * *