Утяев чмокал губами, подбирая, видимо, слова, потом произнес:

— Это живой труп. Но психологически человеку захотелось, как говорится... э-э-э... козырнуть порядочностью...

— Значит, по-твоему, придет?

— Думаю, да. Вчера не смог, сегодня придет. Икс тоже придет!

Ефрем помолчал. Не устраивало его это ожидание. Придут — хорошо. А не придут — что делать? «Четверых из нас, как туристов, со справками выпустят. А меня? — думал он. — В Аграгосе, как и в Желтом Дьяволе, без денег — шагу не шагнуть».

И тут вспомнил, аж в дрожь бросило: черт возьми Утяева, дырявая башка! У него должны быть фаэтов-ские чеки, эти глупые бумажки, что вместо денег выдаются. Похвалялся ведь он тогда в гостинице! Забыл, наверное, про них.

— Ну-ка, братец, расстегни пиджак! — приказал Ефрем Утяеву, чтобы тот пошарил в боковом кармане.

Так и есть: у Ефрема в руках были чеки!

— Это что, директор? Я тебя спрашиваю.

— Позволь! Ефрем Иванович! — Утяев вскочил. Лицо его от судороги перекосило, и впервые за долгие недели путешествия по Пустыне он заплакал. — Что я за человек?! Растяпа я, забыл, ох, забыл.

— Сядь! — приказал Ефрем.

— Растяпа... Растяпа я, Людмила Петровна!

— Сядь! — повторил Ефрем. — Нет худа без добра. Эти чеки сейчас нам дороже золота. Понял?.. Ну-ка подсчитай, на какую сумму.

Утяев наконец сел, взял чеки и затих... В руках у него оказалась записка. Он с ужасом на нее смотрел.

— Читай! — приказал Ефрем.

— «Дорогой друг! — начал, заикаясь, Ефрем. — Как вам известно, биофизическое поле может быть использовано в технике и оборонной промышленности, а также для нужд Космоса — только в усиленном виде, для чего создан специальный генератор, устройство которого, по нашим сведениям, вам знакомо. Восстановите для нас хотя бы по памяти чертежи этого генератора, и в вашем кармане окажется несравнимо больше валюты.

С приветом. Ваши друзья из Желтого Дьявола».

— Что это за новости? — вырвалось у Людмилы Петровны, когда Утяев закончил чтение. — Что они от нас хотят?

— Опять хотят меня купить? — пролепетал, продолжая заикаться, Утяев.

— Хотели, — поправил Ефрем, отбирая записку. — Ишь, поле им усилить захотелось! Ученые! Никакое поле, братец, им не поможет, кроме одного, на котором хлеб растет. Будет у них поле, проживут тогда без горя. Только где им!

— Воистину философ! — в восторге воскликнул Утяев, вытирая свой лоб, вспотевший от напряжения.

Ефрем порвал записку — и как не было ее, забыл сразу. Мысль его вернулась к главным заботам. Надо как-то уезжать из Аграгоса. Купить справку в гостинице с печатью, чтоб у всех были одинаковые? Но не придется ли с этими бумажками снова возвращаться в вонючий Дынхей? Нельзя ли как-нибудь драпануть прямо из этого центра?

Ефрем почувствовал, что необходимо где-то разнюхать про местные порядки. Здесь, в Гонхее, как говорил китаец, все военизировано, значит, неразберихи много, и этим можно будет воспользоваться.

И вдруг — бывает же так! — автобус, прибывший из Дынхея, останавливается и из/него почти последним вытискивается грузная фигура Вана в белой форме полицейского начальника.

Его сразу узнали Утяев и Ефрем. И Ван узнал своих знакомых, ибо замер на месте. Когда пассажиры разошлись, он спросил Ефрема, не поздоровавшись:

— Сбежал?

Ефрем молча вынул из кармана увольнительную с печатью подсобного хозяйства и протянул Вану.

Тот, взглянув на бумажку, тут же ее вернул.

— Это уже легче. — Он неторопливо разглядел Людмилу Петровну, детей и протянул руку Утяеву.

— Выходит, я уже не нужен?

— Нет, погоди! — сказал Ефрем. Он быстро сообразил, как использовать Вана. — Где твоя машина?

— Между прочим, я советую на «вы», — поправил Ван Ефрема.

Ефрем посмотрел на живот полицейского, вспбмнил, как он саданул в него ногой.

— Ладно, обойдется. Так где машина?

— Машина найдется.

— Ясно. Тогда будет разговор. — Ефрем забрал у. Утяева чеки и жестом отозвал в сторону Вана.

Людмила Петровна сидела как на иголках. Она испуганно смотрела то на Ефрема и Вана, о чем-то заспоривших, то на Утяева.

Ася была спокойна. После возвращения Ефрема она уже никого не боялась, даже Вана, при появлении которого Маратик прижался к Людмиле Петровне и затих.