Мария, казалось, не в силах была оторвать взгляд от окна.

– Они нашли кассету.

– Да.

Она откинулась на спинку кресла.

– Где?

– В квартире Ренсома.

Мария закрыла глаза:

– А что на ней?

– Это же твоя кассета, Мария.

Она покачала головой:

– Это было пять лет назад. Кроме того, я была немного не в себе.

– Я – тоже, слушая все это.

– Ну пожалуйста, Крис!

– Хорошо. Она начинается с твоего сна, где ты в соборе Сен-Жермен-де-Пре. – Пэйджит помолчал. – А заканчивается лжесвидетельством в сенате.

Она сделала короткий выдох, глаза по-прежнему закрыты.

– Никогда не думала, что ты услышишь об этом.

– Я и без твоей исповеди это знал.

Она покачала головой:

– Я говорю о сне.

– Он как-то утепляет твой образ. Мне было приятно узнать, что в твоем подсознании есть вера в грех.

Мария стерпела насмешку. Спросила дрожащим голосом:

– И твоя помощница знает все это?

– У тебя извращенное понятие о степени важности разных фактов. Окружной прокурор знает все это. – Тон Пэйджита стал ледяным. – Они готовят ордер на арест.

Мария медленно кивнула. Глаза ее оставались закрытыми.

Пэйджит подался вперед:

– Если бы чувство юмора не изменило мне в этой ситуации, я бы сказал, что у нас кризис доверия.

– Прости. Но я стараюсь быть правдивой.

– И я правдив. По крайней мере, пока не найдена вторая кассета, в ней – наихудшее для меня.

– Да, – вяло подтвердила она. – Наихудшее.

– Ты избегаешь моего взгляда, потому что уже приговорила меня, а следовательно и Карло, к провалу? Недаром говорят: глаза – зеркало души.

Мария обернулась к нему и открыла глаза. У нее был еще более беззащитный взгляд, чем в ту ночь в Вашингтоне, когда он узнал, кто она и что она…

– Что тебе нужно от меня?

– Правду, хотя бы в каком-то приближении. В противном случае, если и сейчас будешь лгать, я ухожу – и будь что будет.

Она молча смотрела на него.

– Расскажи мне о Стайнгардте, – потребовал он.

– Я была у него только раз. Пять лет назад, пробыла два часа. И больше к нему не приходила.

– Почему?

– Это как на исповеди: рассказывай, и все. – Она слегка пожала плечами. – И такое ощущение, что всё вокруг охотится на тебя: он сам, комната, магнитофон.

Она помолчала.

– А знаешь, индейцы верят, что фотография крадет душу человека. Когда я ушла от него, у меня было ощущение, что меня два часа обыскивали.

– Больше ты не видела тот сон?

Лицо Мария окаменело.

– Тебя это не касается.

Пэйджит посмотрел на нее:

– Почему было две кассеты?

– Потому что я долго говорила, и он вынужден был поставить вторую кассету.

– Что на второй кассете?

– Это личное, каким было бы и все остальное, если бы Марк Ренсом не полез туда грязными лапами. Не вижу необходимости обсуждать это с тобой и не буду.

– Думаю, там речь идет в основном о деле Ласко.

– Там нет ничего, что могло бы ухудшить мою ситуацию – я уже призналась в лжесвидетельстве. Что касается тебя – на ней то, что ты уже знаешь. – Помолчав, она спокойно добавила: – Речь в ней идет об обстоятельствах усыновления Карло, о том, как это было.

Пэйджит смерил ее оценивающим взглядом:

– Где вторая кассета?

– Я не знаю. – Она отвернулась. – Надеюсь, они никогда не найдут ее, так нужно для твоего блага, для блага Карло.

– Ренсом не говорил?

Мария не сразу ответила, погруженная в свои мысли:

– Нет. Он не говорил.

Пэйджит дождался момента, когда их взгляды снова встретились. Спокойно спросил:

– Это было умышленное убийство?

Она выпрямилась, с видимым усилием сдерживая себя. Произнесла холодно:

– Он пытался надругаться надо мной. И я казнила его.

Пэйджит не нашелся что сказать. Наконец проговорил:

– Почему Ренсом позвонил тебе? Но только правду!

– Чтобы сообщить мне, что у него есть эта кассета.

– Твоя кассета или кассета Лауры Чейз?

– Обе. – Она помедлила. – Он сказал, что интерес у него и профессиональный, и личный.

– Что это значит?

– Как профессионал, он собирался использовать кассету Лауры Чейз для работы над книгой. – Она опустила взгляд. – Личный интерес был в том, чтобы "побеседовать наедине" о моем прошлом.