– Да, давно. У нас же завтра игра, и мне надо отдохнуть. А при чем уроки, когда речь идет о Кейт?

– Если ты свободен, мы могли бы пригласить ее вечером на обед. Наготовлю побольше курятины, и родители Кейт будут спокойнее, зная, что отпустили ее в дом, где есть другой родитель и какой-то порядок.

Карло ухмыльнулся:

– Какой порядок – безопасный секс и норма в два глотка?

– Ну, на твоем месте я бы именно такого порядка и придерживался в семье. – Пэйджит окинул его быстрым взглядом. – Иногда я думаю: чему ты учишься у меня?

– Что ты имеешь в виду?

Карло выглядел удивленным. Пожалуй, подумал Пэйджит, в этом разговоре удастся избежать тем, которых он боялся касаться.

– Неужели у меня нечему поучиться? – спросил он. – Нельзя же сказать, что ты узнавал жизнь лишь по диснеевским мультикам?

– А я и не говорю, – невозмутимо пожал плечами Карло, – что меня всегда волновали лишь проблемы телевизионных зверушек.

Пэйджит положил нож.

– Ну что же, я вижу, ты твердо решил загнать меня в угол. О'кей, я выскажусь. Речь идет, как я понимаю, о сексе. Так вот, секс – чудо, если относишься к нему с уважением, если он – часть дружбы, а ты по-настоящему честен в своих чувствах, если, конечно, предмет стоит того. Придет время, когда ты начнешь заниматься любовью. И тогда – не лги, не принуждай, не спи с той, которая, ты знаешь, через месяц станет тебе безразлична. Достаточно, если вкратце?

И снова он увидел в глазах сына вопрос. Но, как и восемь лет назад, вопрос остался невысказанным.

– Может быть, – сказал Карло, – просто у нашего поколения с этим будет лучше.

– Думаю, у вас со всем будет лучше, – откликнулся Пэйджит, размышляя над тем, как закончить разговор на эту щекотливую тему.

– Самое главное, – добавил он, – считаться с другими, быть честным со всеми, уважать чувства – и свои, и чужие. Мои родители ни объяснить мне ничего не могли, ни примером быть, я же могу только объяснить тебе.

Пэйджит помолчал.

– Может быть, – заключил он, – ты сам покажешь мне пример семейной жизни.

Когда в дверь позвонили, сын смотрел на него, собираясь что-то сказать или спросить. Пэйджит улыбнулся:

– Однажды, когда в дверь позвонили, Дороти Паркер [2] сказала: "У нас что здесь теперь, притон?" Ну а ты избавлен кем-то от назиданий на тему "отец знает лучше".

Карло поднял бровь:

– Хочешь, чтобы я открыл?

– Да, сделай одолжение.

Пэйджит слышал, как сын прошел через столовую, легко ступая по паркету. Потом его шаги стали почти не слышны – большая гостиная, покрытая огромным персидским ковром, с высокими потолками, свободно поглощала звуки. Пэйджит снова сосредоточился на курином марренго.

– Папа!

– Да?

– Здесь кто-то пришел.

Голос у Карло был тонким, немного странным. Пэйджит положил нож и направился в гостиную.

Она стояла к нему спиной, рассматривала эстампы, как тем утром в Вашингтоне, пятнадцать лет назад.

Он молча смотрел на нее.

Она не спешила оторвать взгляд от последнего эстампа с невиданным африканским ландшафтом Джесса Аллена – пышные деревья и сюрреалистические птицы, существовавшие лишь в воображении художника. Наконец, обернувшись, сказала:

– Похоже на твою квартиру в Ист-Кэпитол. Узнаю некоторые работы.

Едва заметно улыбнувшись, показала на красно-голубой эстамп с геометрически правильным шаром – он как будто начинал вращаться, если к нему приближались.

– Это Вазарели [3] , я помню, ты говорил.

Легка на помине, подумал Пэйджит, переводя взгляд с женщины на сына, хотя они не упоминали о ней – разговор касался ее лишь косвенно. От удивления и сдерживаемого раздражения Пэйджит не мог вымолвить ни слова.

– Думаю, ты узнал свою мать, Карло, – наконец произнес он.

Карло был между ними как в западне, не зная, что сказать, что сделать. Одарив мальчика нежной, почти интимной улыбкой, она подошла к нему.

– О да, – невозмутимо бросила она Пэйджиту. – Мы встречались.

Пэйджит был поражен – настолько они оказались похожи: черные волосы, оливковая кожа, точеные черты лица – утонченность, сочетавшая силу с некоторым изяществом. В Карло ее грация была пока лишь проявлением юношеского, несмелого еще чувства собственного достоинства, которое разовьется скорее в элегантную непринужденность, чем в стремление к самоутверждению. Как это было у нее.

– Какими судьбами? – спросил он.

– Работа, – ответила она, явно не желая вдаваться в подробности. – Интервью.

Если уж она и обязана давать какие-то объяснения, говорил ее тон, то делать это будет не в присутствии Карло. Мальчик переминался с ноги на ногу, как сват на первом, вяло текущем свидании жениха и невесты. Пэйджиту стало отчаянно жаль его.

– Не переживай. – Мария взяла Карло за руку. – Он всегда немел в моем присутствии. В двадцать девять лет единственное, на что решился, – пригласил меня к себе. И мне ничего не оставалось сделать, как принять его приглашение.